Запад и Россия. История цивилизаций
Русский консул в Праге П.И. Иванов еще в апреле 1914 г. обсуждал возможность создания широкой панславянской федерации, возглавляемой Россией. Здесь русское правительство рассчитывало на помощь чехов, живших в Петрограде, Москве и Киеве. И действительно, 4 августа 1914 г. чехи обратились к русскому правительству с предложением сформировать Чехословацкий легион в составе русской армии: «Чехи, дети общей славянской матери, удивительным образом выжившие как часовые на Западе, обращаются к тебе, Великий Суверен, с горячей надеждой и требованием восстановления независимого чешского королевства, чтобы дать возможность славе короны Святого Вацлава сиять в лучах великой и могущественной династии Романовых» [191].
В твердой уверенности в победе над Германией в Петрограде планировался будущий раздел Европы: Эльзас и Лотарингию возвратить Франции, восстановить Польшу, за счет Германии увеличить территорию Бельгии, предоставить независимость Ганноверу, передать Дании Шлезвиг, освободить Чехию, между Францией и Британией разделить все немецкие колонии (С.Д. Сазонов твердо обещал не делать в отношении Германии только одного — он обещал не провоцировать революции: «Революция никогда не будет нашим оружием против Германии».) Очевидно, Сазонов предполагал, что в будущем урезанная Австро-Чехо-Венгрия будет зависеть от России. В этом случае уменьшившаяся Германия едва ли могла претендовать на господство в огромной России, имея перед собой объединенную Польшу, славянизированную Дунайскую монархию и трио государств, благодарных России, как думал Сазонов, — Румынии, Болгарии и Сербии. Таким образом, царь и его министры хотели бы, чтобы после войны Англия и Франция доминировали в Западной Европе, Россия — в Восточной, а между ними как буфер была слабая Германия. Посол России в Лондоне А. Бенкендорф писал в Петроград о британских целях, оказавшихся близкими русским целям: России предназначались польские провинции Пруссии и Австрии, а также русские (украинские) регионы в Галиции и на Буковине.
В текущей войне на Балканах Запад отдавал пальму первенства России, учитывая ее отмобилизованную мощь, тогда как французы полностью задействовали свои ресурсы на Западном фронте, а Англия еще не сформировала сухопутную армию. Позиции Запада были сильны на итальянском направлении — благодаря британскому морскому могуществу и близости к Франции.
Но Германия тоже надеялась на победу. Адмирал А. Тирпиц и вся военно-морская партия выступали за оккупацию Франции и Бельгии с тем, чтобы оказать силовое давление на несговорчивую Британию. (А. Тирпиц именно Британию, а не Россию считал врагом номер один.) Близкий к морской партии генерал X. Сект (будущий военный министр веймарской Германии) рассуждал: «Решающим является вопрос, какая нация будет нашим лучшим союзником в борьбе против Англии?.. Франция в любом случае будет слабым союзником. Итак, Россия. У нее есть то, чего нет у нас» [267]. Однако канцлер Бетман-Гольвег и министерство иностранных дел не считали целесообразным расчленение или полное подчинение Франции. Они предполагали вести гораздо более жесткую политику в отношении России, считая ее главной угрозой рейху, — эту точку зрения в конечном счете поддержали и военные. В конце 1914 — начале 1915 г. германские идеологи выдвинули идею союза стран Западной и Центральной Европы против России. М. Шелер в книге «Гении войны» объявил, что подлинная цель Германии — объединение всего континента против России, так как только могущественная Германия, вставшая между Балтикой и Черным морем, может защитить Запад от растущей мощи России [228].
Ведущий германский либерал Ф. Науманн в октябре 1915 г. опубликовал книгу «Срединная Европа;», где представлял новую европейскую политическую архитектуру, предпосылкой которой был разрыв связей Запада и России, создание буферного польского государства из российской части Польши. Либеральная фракция, желая развала Российской империи, использовала такие средства, как революционная агитация. Немцы начали активную пропагандистскую работу среди финнов, русских евреев и кавказских народов, расширили помощь украинским националистам — в этом они видели один из решающих факторов расширения германского влияния на Востоке.
Степень готовности России
Вплоть до конца 1914 г. (т. е. примерно 5 месяцев) государственные деятели и стратеги обеих сторон Антанты жили непомерными ожиданиями. При этом британское и французское правительства верили в неукротимый «паровой каток», движущийся на Германию с Востока.
Отражающая этот период книга британского военного представителя в России А. Нокса о русской армии 1914 г. полна восхищения ее могучей боевой силой. Но Нокс заметил и поразительные черты ее ущербности. Он описывал и стоицизм, и «бессмысленные круговые вращения через песчаные поля и грязь» [266], запоздалые приказы, слабую организацию тылового снабжения, отсутствие телефонной связи, упорное нежелание допрашивать пленных офицеров, слабость коммуникаций и бесконечно слабую организацию войск — особенно в сравнении с безупречной военной машиной, управляемой прусскими офицерами. При этом поразительным для Нокса был природный оптимизм солдат и офицеров, спасавший их в немыслимых ситуациях невероятной по жестокости войны (о первых днях войны немецкий генерал Гофман, действовавший в Восточной Пруссии, писал в дневнике: «Такой войны еще не было никогда; вероятно, больше не будет. Она ведется со звериной яростью» [232].
В ходе 40 месяцев конфликта (1914 — декабрь 1917 г.) Запад верил в военный потенциал своего восточного союзника. Россия была до 1914 г. действительно растущей военной державой, и в ходе войны она приложила колоссальные усилия по увеличению своего военного потенциала. Специалист по данному периоду русской истории академик С.Н. Струмилин указывает, что производственный потенциал России в 1913–1918 гг. увеличился на 40 %. Но, как оказалось, она не достигла состояния самодостаточности. У нее были колоссальные внутренние изъяны, которые выявила мировая война. Первые же месяцы войны показали, что Россия не готова к долговременному конфликту индустриального века.
Видимо, от отчаяния русские государственные деятели стали верить, что сама примитивность экономической системы России, преобладание крестьянского населения и крестьянского хозяйства в экономической системе страны станет ее защитой в борьбе экономик, полагая, что самодовлеющее крестьянское хозяйство обеспечит фактическую автаркию страны, сделает ее нечувствительной к колоссальной трансформации внешнего мира.
Ошибочным было также представление о бездонности людских ресурсов России. Среди 5 млн новобранцев 1914 г. были квалифицированные рабочие, на которых держалась русская промышленность. Отток этих специалистов в армию привел к негативным последствиям для русской индустрии. Как справедливо пишут С. Кон и А. Мейендорф, «наивно было ожидать, что русской гениальности будет достаточно для организации и координации деятельности на просторах половины континента… (система) не могла изменить характер своего народа, характер бюрократии, не смогла даже обеспечить лояльности всех частей образованных классов с тем, чтобы мобилизовать всю силу нации» [268].
Общая государственная незрелость полузападной страны проявлялась и в косности военной мысли. Например, одним из трагических проявлений консерватизма военного истеблишмента была привязанность к стационарным артиллерийским установкам. Знаменитые западные крепости России, на строительство которых было затрачено столько материальных и трудовых ресурсов, получили превосходную тяжелую артиллерию (правда, осведомленные немцы старались не приближаться к этим крепостям), но русская армия практически не имела мобильной тяжелой артиллерии. К августу 1914 г. германские и австрийские дивизии более чем впятеро превосходили русские по плотности огня. Причем на это малое количество русских артиллерийских орудий приходилось лишь по 1000 крупнокалиберных снарядов, а немцы имели в 3 раза больше. (Вплоть до 1920 г. в России не предполагалось производить тяжелые мобильные орудия.)