Запад и Россия. История цивилизаций
В-четвертых, евразийцы, утверждая, что Азия ближе России и ее народам следует обратиться на Восток, не конкретизируют, в чем должно состоять это азиатское увлечение. Но в данном случае конкретное важнее абстрактных рассуждений. На некоторые вопросы нужно отвечать без отлагательства, например, какова роль православия в мире ислама и буддизма? Евразийцы грезили о евразийской империи, которая будет одновременно православным царством, что предполагает совмещение этих двух мировых религий с православием. Но никто не знает, как добиться такого совмещения, поэтому резонно предположить, что православное царство может быть создано лишь прем насильственной христианизации. Однако насилие (не говоря уже о реальном противодействии) было бы шагом назад, отступлением от традиционно русского представления о всечеловечности и всемирности русского духа.
В-пятых, выделяя (в качестве воинственно доминирующего в мировом сообществе) романо-германский мир, евразийцы не определили его главные общие черты и одновременно его внутренние противоречия. В получившейся довольно плоской схеме неубедительно прописано родовое единство Запада, подвергшееся сомнениям, о чем свидетельствуют две мировые войны только в XX в. Кроме того, не ясно, что именно в западном облике не соответствует российским историко-психологическим канонам. Евразийцы предпочли умолчать и об общечеловеческих канонах — науке, эмоциональном наборе, родовом быте, политике и т. п. Игнорирование интеграционного общечеловеческого начала искажает характер основных мировых процессов.
В-шестых, евразийцы считают себя продолжателями славянофильской традиции русской мысли. Но славянофилы, критикуя Запад, призывали Россию к единению со славянским, а не с азиатским миром. Верные господствовавшему тогда гегельянству, они в отличие от евразийцев верили в единую всемирно-историческую логику, придавая своим идеалам значение общечеловеческих норм, тогда как для евразийцев существует несколько параллельных культурных потоков, практически не связанных друг с другом. Евразийство оказалось жестко враждебным к принципам универсализма, т. е. тем самым общечеловеческим ценностям, которые все же отчасти распространились в XX в. среди народов мира.
В-седьмых, евразийцы проявляют излишнюю комплиментарность по отношению к монгольскому господству над Русью. Простое обращение к фактам разрушает нарисованную евразийцами идиллию симбиоза Золотой Орды и племенной Руси. Молодое Московское государство, возможно, и заимствовало многое у Орды, но процесс его становления был связан с открытым противодействием Сараю. При этом Орда, находясь достаточно далеко от Руси, в Заволжье, управляла завоеванной страной как бы извне и ни о каком органичном совместном общежитии не может быть и речи. Дела православной церкви не занимали монголов, и поэтому ей была предоставлена определенная свобода деятельности. Ордынский хан требовал налога с Руси и пользования пастбищами, но, конечно, и этого было мало для взаимопереплетения и необратимого взаимного влияния двух народов. По Руси был нанесен страшный удар, но она полагалась на зреющие внутренние силы, а не на братание с Ордой. Едва ли это напоминает «взаимопроникновение» двух рас и создание нового народа.
В-восьмых, евразийцы идеализированно изображают допетровскую Русь; это еще одна историческая ошибка: в то время как XX в. поставил задачу выхода России на мировые технические, идейные, научные горизонты, едва ли имеет практический смысл самолюбование и воспевание эпохи самоизоляции.
Евразийское движение оказалось исторически замкнутым феноменом. Оно поднялось и проявило себя в 20-е гг., имело продолжение вплоть до Второй мировой войны, но во второй половине XX в. впало в своеобразную спячку, нарушенную событиями 90-х гг., когда по понятным причинам возродился интерес к евразийству в отсеченной от европейских границ и портов России.
Глава десятая
МОДЕРНИЗАЦИЯ В ИЗОЛЯЦИИ
Всемирно-историческая задача России состоит в том, чтобы внести в мир идею общественного устройства земельной собственности. Русский народ отрицает собственность самую прочную — земельную.
Учение Карла Маркса обладало такой мощной силой во многом потому, что оно содержало общий для Запада и не-Запада взгляд на историю: после капитализма она становится всемирной; человечество, объединенное (объективно) пролетариями, обращается к всеобщему мирному развитию; подлинная единая история человечества, освобожденного от ига материальных забот, начинается лишь с достижением неэксплуататорских отношений в обществе.
Марксизм предлагал пролетариату Запада покончить с эксплуатацией незападного мира, а незападному миру — последовать за социал-демократами Запада в новое сообщество народов, в котором отсутствовало эксплуататорское начало. В России учение Маркса восприняли именно как гимн конечному превращению исторического процесса во всемирный, созданию единой семьи народов, как предвкушение наступления «подлинной истории человечества» после многих веков взаимоэксплуатации и иррациональной враждебности, когда Запад и не-Запад сольются в братском коллективе.
Автохтоны у власти
Как практически во всех странах, решающих задачу насильственной модернизации, Сталин — лидер российской модернизации вышел из самых низов общества. В отличие от Ленина, человека с западным образованием, проведшего половину жизни на Западе, Сталин жил на Западе всего около четырех месяцев в 1906–1907 гг. Сведения о внешнем мире у него, самоучки, были в основном умозрительными. Строго говоря, это был типичный автохтон, умственно и эмоционально сформировавшийся в России, в условиях жесткого подполья. Но этот очевидный недостаток, который не позволил бы Сталину в годы господства прозападной элиты даже приблизиться к вершине власти, оказался его величайшим внутриполитическим козырем в борьбе за власть — в 1925 г. окончательно разрешается спор автохтона Сталина и интернационалиста Троцкого. Ныне понятно, что исход их борьбы не мог быть иным. 170 млн человек не могли быть принесены в жертву «социальному поджогу» Запада, на алтарь восстания европейских пролетариев. Поставив задачу собственного общественного устройства, построения социализма в одной стране, опираясь на русское национальное чувство, Сталин выиграл бой. Одним из факторов победы автохтона Сталина, вступившего в послеленинский период борьбы за власть с более космополитически воспитанными претендентами на российское лидерство, было то обстоятельство, что практически растаял воспитываемый веками контактов прозападный слой России. Из почти 5 млн европейски образованных русских, составлявших элиту страны в предреволюционный период, в России после революции, гражданской войны и исхода интеллигенции на Запад осталось едва ли несколько сотен тысяч, решительно оттесненных от рычагов власти. Символом нового направления развития России, потерпевшей поражение в романовской попытке слияния с Западом, стал перенос столицы из петровского Петрограда в допетровскую столицу — Москву. Кроме того, это означало также физическое удаление жизненных центров России от границы с Западом.
Если отбросить идейный флер, то фактически Сталин поставил ту же задачу, что и Петр I, — догнать Запад. Но в отличие от императора Петра I он хотел это сделать изолированно от Запада, на основе мобилизации собственных ресурсов. Именно о подобном варианте пишет американский политолог Т. фон Лауэ:
«Ориентированные на Запад местные (незападные. — А.У.) лидеры, находившиеся под впечатлением западной мощи, прилагали к своим собственным народам насилие, которое характеризует экспансию самого Запада. Они пытались обратить своих подданных посредством насилия в организованно мыслящих граждан, столь же дисциплинированных, лояльных и способных к сотрудничеству, как граждане в западных демократиях. Они хотели совершить, торопясь и по предначертанному плану, то, чего Запад достиг на протяжении столетий, создавший в невиданных условиях особую культуру… Рассматриваемый в этом свете коммунизм… был не более чем идеализированной версией западного (или «капиталистической») общества, закамуфлированного так, чтобы воодушевить униженных и оскорбленных» [387].