Запад и Россия. История цивилизаций
После Второй мировой войны Сталин достаточно отчетливо понял, а на XIX съезде ВКП (б) постарался даже теоретически определить важность обретения народом лучших черт Запада: «Американские деловые способности непобедимы… Без них никакая конструктивная работа невозможна. Союз российского революционного порыва и американской деловой хватки… является сутью ленинизма» [136], т. е. борьба с космополитизмом не должна мешать процессу вестернизации трудовой этики.
Разумеется, фактор принуждения, массовая индоктринация масс населения создавали в СССР атмосферу нетерпимости и фанатизма. Но на интеллигенцию — «соль земли» Востока — мощно действовал еще один порожденный Западом фактор, о котором не всегда вспоминают. Начиная с 1917 г. Запад слал свое благословение самоутверждающемуся Востоку. Лучшие представители западной интеллигенции — от Р. Роллана и Г. Уэллса до Р. Оппенгеймера и семьи Кюри — значительная, респектабельная и убежденная в своих симпатиях часть западного общества — дали «взбунтовавшемуся» Востоку все, в чем он нуждался для успешного многолетнего противостояния, — освещение его доктрины, поощрение его опыта, легитимацию его вождей, идеи обороны вплоть до ядерной. Возможно, Восток смог бы выстоять и без этой поддержки, но она давала ему ортодоксию, ссылавшуюся на высшие мировые — западные — образцы. Об этом говорит тот факт, что советско-китайский ответ Западу поддерживал каждый третий итальянец и каждый четвертый француз (так голосовали избиратели этих стран — за Итальянскую коммунистическую партию и Коммунистическую партию Франции), элита Кембриджа и многие историки США.
Разрядка напряженности
Смерть Сталина в 1953 г. ознаменовала окончание периода штурмового движения по пути, проложенному Западом, периода, начатого войной с Японией и отмеченного полувековой сплошной мобилизацией национальных сил. Возможно, такие усилия психологически уже были малоэффективны — ни одна нация не может приносить жизни одного поколения за другим в жертву самоутверждению.
После смерти Сталина Россия стала постепенно открываться внешнему миру. Режим «свирепой» сталинской изоляции ослабел, и страна, пораженная ксенофобией, страхом и гипертрофированным чувством советского патриотизма, стала постепенно избавляться от комплексов страха-ненависти в отношении жестокого для России в XX в. внешнего мира.
Партийная мобилизация показала свою ограниченность. Общество под партийным руководством не обрело, возможно, наиболее существенного — органичного внутригражданского сотрудничества, взаимоперекрещивающихся культурных связей. Без этого и без естественной внутренней гражданской дисциплины (органичной, а не утверждаемой насилием) российское общество не смогло выработать западные черты — ответственность, волю и инициативу, о которых мечтали и которых желали для России все ее великие люди, начиная с Петра I.
Но в конечном счете поразительно не то, что Советская Россия долго оттаивала от холодной войны с Западом, а то, что даже первые фигуры послесталинской когорты руководителей России сумели избавиться от ставшей привычной паранойи. Уже весной 1953 г. два, возможно, самых одиозных представителя изоляционистского режима — глава системы внутреннего насилия Л.П. Берия и премьер Г.В. Маленков — обсудили немыслимые до этого времени планы некоего компромисса с Западом, при котором объединенная Германия становилась нейтральной, а жесткое военное противостояние в Центре Европы нейтрализовалось.
Консолидация руководства Н.С. Хрущева сразу же дала плоды в виде (вначале) нематериальных ценностей типа «духа Женевы», а затем — в начале процесса выхода социалистического лагеря из изоляции.
Вывод советских войск из Австрии, Финляндии, Румынии, Китая стал неоспоримым признаком того, что Россия отказывается от позиции тотальной враждебности к внешнему миру. Конечно, о присоединении к атлантическому миру не могло быть и речи, но СССР заявил о себе как о европейской стране, а не как об особой части света. Визиты на высшем уровне — яркие точки 50—70-х гг. — способствовали сближению обществ.
Важно отметить, что после XX съезда КПСС в феврале 1956 г. в стране появляются те, кто позже был назван «шестидесятниками» — слой прозападно мыслящей интеллигенции. С этого времени страна начинает медленно, но верно отходить от тотальной ксенофобии.
Освобождение третьего мира
Союз Москвы и Пекина, реально противостоявший всемогуществу объединенного американцами Запада, дал исторический шанс африканским и азиатским колониям. В 1950 г. политический суверенитет приобретает Индия, а через несколько лет практически полностью меняется политическая карта Африки. «Второй» (социалистический) мир помог освободиться от колониальной зависимости Африке, Латинской Америке и Азии — силам, противостоящим западному влиянию. На этом историческом этапе прямую военную помощь от СССР в борьбе против Запада получили Вьетнам, Египет, Сирия, Индонезия, Алжир. В схватке с Западом Россия начала опираться на прежние колонии западноевропейских держав. В западных столицах буквально как трагедию воспринимали визиты Н.С. Хрущева в Индию, Бирму, Индонезию. Западу было нелегко уходить из прежних зон своего влияния: Британия вела долгую битву за Индию, Франция — за Алжир, Соединенные Штаты — за Вьетнам. Дж. Ф. Даллес даже нейтралитет в отношениях Востока и Запада назвал аморальным, словно революционные Североамериканские Штаты не принимали в свое время помощь королевской Франции в ходе борьбы за выход из Британской империи.
Великобритания достойнее других западных стран восприняла новый поворот истории. Впрочем, она надеялась на хрупкость советско-китайского союза, о чем говорило быстрое дипломатическое признание коммунистического Китая (в противовес Вашингтону), замечательный по быстроте уход из Африки и Азии, нежелание обращаться к военному рычагу (в отличие от голландцев в Восточном Тиморе, французов в Алжире, португальцев в Анголе). Лишь в районе «сонной артерии» Британской империи — Суэцком канале Лондон вместе с Парижем рискнул выступить против поддерживаемого Советским Союзом египетского режима и жестоко просчитался.
Впоследствии на Западе осознают, что научно-техническое лидерство обеспечивает влияние в тех же регионах более надежно, чем наличие в колониальных странах флага метрополий и генерал-губернаторского дворца. Но в 1946–1974 гг. Запад тяжело пережил факт освобождения Африки и Азии, а незападный мир впервые поверил в собственное будущее. Возникновение у незападного мира веры в возможность достойной жизни с сохранением собственной национальной традиции переломило тенденцию морально-политической деградации незападных стран.
Однако стало ясно, что полнокровное цивилизационное, прежде всего экономическое, независимое развитие реализуется сложнее, чем политическая независимость.
Во всемирно-историческом плане Россия, противопоставив себя Западу, оказалась защитницей и опорой социально ущемленных сил, надеждой левых партий, сторонников восстановления национального самоуважения и социального прогресса. В то же время Запад вопреки своей природе подлинно глобального революционера с 500-летним стажем занял исторически невыгодную позицию охранителя статус-кво, определенно не устраивавшую большую часть человечества. Если у России и был шанс одержать историческую победу над Западом, то его предпосылками были более привлекательное собственное общество и активное участие в мировой технологической революции.
Одним из наиболее заметных разочарований советского руководства в 1950–1970 гг. было то, что явные жертвы западной технологически-психологической революции — бывшие колониальные народы Азии и Африки — не примкнули к всемирной «антизападной лиге». Это был явный успех Запада, оказавшего помощь молодым государствам, и поражение крайних антизападных сил. Мировой антизападной революции не произошло — обретение политической независимости не сопровождалось отказом от сформулированных Западом конституций, разрывом связей с бывшей метрополией, где в университетах и военных академиях формировалась местная элита. Не приняв ригоризм коммунизма, как и его национальные обертоны, Белград, Каир и Дели возглавили движение неприсоединения, которое хотя и отошло от Запада, но не вошло в мир социалистического централизма. Это не позволило России действенно противостоять Западу, основываясь на идее пролетарской солидарности обездоленных социальных сил.