Запад и Россия. История цивилизаций
Не будем уменьшать историческую значимость российского примера соревнования с Западом. Воля, решимость и жертвенность привели к таким достижениям, что советский колосс простоял несколько десятилетий. Он останется в истории как памятник коллективной воле и национальному социокультурному расчету, как самая интенсивная в мире рекультуризация. Ее неудача во многом объясняется тем, что в жертву дисциплине было положено главное протозападное качество — свободная инициатива вольного индивида с его «невидимой миру» самодисциплиной и социальной ответственностью.
Особая проблема возникла у советской интеллигенции, особенно той ее части, которая получила доступ на Запад. (Впрочем, эта проблема была общей для элит всех развивающихся стран, стремящихся приблизить свои страны к западным образцам.) Эта проблема состояла в душевно-умственном конфликте между следованием традициям и ценностям своего народа, своей культуры и желанием интеллектуальной близости с Западом, желанием западного комфорта, западных стандартов жизни. Синтез оказался трудным делом, в чем убедились знакомые с Западом представители советской культуры.
В такой ситуации все большую роль начали играть ученые, которым «по долгу службы» должен был быть яснее способ приобщения СССР к развитой части мира, — политологи и экономисты. Эти ученые-интернационалисты были еще сдержанны при Л.И. Брежневе и Ю.В. Андропове, но получили свободу при М.С. Горбачеве. Во многом благодаря этому главной модернизационной чертой СССР в 1965–1985 гг. был упадок идеологического догматизма и своеобразный расцвет страноведческой науки, объяснявшей Запад и представлявшей более или менее адекватное обоснование первостепенной важности научно-технического прогресса. Возникла вера в возможности науки, но были забыты исторические особенности страны и ее народа, не учитывалось, что народ не понимает мотивов реализации (или нереализации) этих возможностей.
Двадцатилетие 1965–1985 гг. было переходным периодом от взаимной ненависти России и Запада 1950 г. к почти союзническому сближению, отмеченному десятками соглашений по вопросам торговли, судоходства, сельского хозяйства, мирного использования атомной энергии и т. п. Возник новый мир с обнадеживающими перспективами. В то же время между западными союзниками возникли разногласия. Война Соединенных Штатов в Корее, во Вьетнаме, Карибский кризис 1962 г. оказали глубокое воздействие на Западную Европу, показав, с какой легкостью Вашингтон идет на самоубийственный конфликт. Западноевропейские страны столкнулись с опасностью ядерной войны и осознали, что в любом из этих кризисов первой жертвой будет Европа, для которой эта война будет последней. Следствием этого осознания стали изменения в конкретной политике: страны Западной Европы раньше США встали на путь разрядки напряженности в отношениях с Восточной Европой. В середине 1960-х гг., когда Америка вела войну во Вьетнаме, президент Франции генерал Ш. де Голль интенсифицировал политику разрядки, а вскоре и лидеры других западноевропейских стран приобрели более значительный — в сравнении с США — опыт связей с Востоком.
Глава тринадцатая
ИНТЕРПРЕТАЦИЯ ПРОТИВОСТОЯНИЯ
Человечеством владеет жесткая психологическая необходимость объяснить мир; но у него нет необходимости объяснить его правильно.
Необходимость объяснения
Анализ и объяснение России, ее внутренних процессов и внешней политики всегда были сложной проблемой для западных специалистов. Закрытая страна, иные традиции, особый менталитет населения, чуждая для Запада парадигма восприятия жизни и судьбы, власти и богатства, идеологии и жертвенности, труда и достатка, правды-истины и правды-справедливости. Рассмотрение значительного объема интерпретационной литературы на Западе позволяет сделать уже сейчас предварительные выводы относительно причин слабости подхода, оказавшегося в целом неадекватным, не сумевшего предсказать гигантской трансформации России, ее поворота, направления этого поворота.
Эмоциональная буря, поднятая холодной войной, представила мировой конфликт России и Запада в неверном свете — как столкновение тоталитаризма с демократией, но на самом деле это была исторически обусловленная враждебность догоняющего и догоняемого, враждебность боящегося за свои позиции Запада и стремящихся ускоренно модернизировать свое общество «нетерпеливцев».
Вопрос о холодной войне как о столкновении двух потоков, движущихся с разной скоростью к единой цели (массовая «энергизация» общества за счет приобщения к высшим мировым научным и культурным достижениям), стал просматриваться яснее лишь с крушением коммунизма как неадекватного способа догнать Запад. На протяжении критического периода 1950—1990 гг. западная политология отделяла проблему «коммунизм — капитализм» от проблемы «развитый — развивающийся» мир, не акцентируя внимания на драме модернизации. Парадоксальным образом вторая проблема попала в тень первой.
Подлинными интерпретаторами российского противостояния Западу во второй половине XX в. были не биографы Сталина и Трумэна, а теоретики модернизации. Рассмотрим эволюцию их теорий.
Модернизм
В теориях, объясняющих догоняющий Запад мир, наиболее видной частью которого являлась Россия, в указанное 40-летие сменились четыре основных подхода. Первый — «модернизацион-ный» — доминировал в 50-е гг. Он базировался на солидном идейном багаже, накопление которого началось в эпоху Просвещения.
Активными сторонниками «модернизационного» подхода, доминировавшего на Западе в 1950–1965 гг., были Т. Парсонс, А. Инкелес, У. Ростоу, К. Кер, Л. Лернер, Д. Аптер, С. Айзенс-тадт. При всех нюансах они разделяли несколько базовых положений: мир представляет собой единую систему, устремляющуюся «общим строем» к единому будущему; среди когорты держав различимы два типа — традиционные, в которых преобладают традиционные ценности, и модернизированные, т. е. отошедшие от традиций в сторону модернистской унификации (Запад), причем модернизированными считались те социальные организации и культурные установки, которые выработал Запад и которые характеризовались индивидуализмом, приверженностью демократии, капитализму, секуляризацией религиозных традиций, обращенностью к науке, которая не знает границ и космополитизирует элиты всех стран, создавая планетарное сознание и «общий язык». Модернистской точке зрения были свойственны исторический оптимизм, видение перехода от традиционализма к модернизму как магистрального пути исторического развития, убежденность в том, что у каждого государства (даже только что образовавшегося) есть достаточный потенциал для броска к модернизированному будущему, для уверенного подключения к мировой экономике и наиболее передовой демократии, для создания царства закона и всеобщей образовательной революции, оставляющей традиционность музеям, а религиозную убежденность — церкви.
Согласно теории модернизма, не должно быть никаких трудностей в отношениях Запада с Россией (отметим, кстати, что СССР до самых последних его дней для большинства западных интерпретаторов всегда оставался «Россией»), наследницей очень специфического исторического опыта и особой, оригинальной культуры. Сложности связывались лишь с прозелитизмом коммунистических фанатиков, господством особым образом адаптированной к русским условиям коммунистической идеологии. А когда большевизм как диковинный вариант западной эгалитаристской теории исчезнет, Россия освободится от тоталитаризма-коммунизма, неизбежно проявят себя общие для всего мира ценности (западные ценности). Т. Парсонс так писал об этом неизбежном «возвращении» России: «Под покровом идеологических конфликтов, оказавших такое глубокое воздействие, возникает важный элемент очень широкого консенсуса на уровне ценностей, вращающихся вокруг комплекса, который мы часто называем «модернизацией» [315].