Другая ветвь

Они усаживаются пить чай в павильоне с зеркалами на стенах. На столах из махагони выставлены в вазах экзотические белые цветы, похожие формой на домик улитки. Все официанты — мужчины с косичками. Они с вежливым поклоном приносят дымящийся напиток. Чай зеленый, и чаинки вращаются по его поверхности, словно кувшинки. Чашки — из тонкого фарфора; по слухам, дворец их императора тоже построен из фарфора.
  
— Сегодня мне будут сниться косички и хвостики, — говорит Эдвард.
Генриетта фыркает в свой чай. Вокруг ее чашки обвился синий дракон с извилистым раздвоенным языком.
После чая они встают к художнику, не зная точно, что должно произойти, когда их очередь подойдет. У художника тоже косичка.
— Как думаешь, он пойдет танцевать, если я приглашу? — спрашивает Эдвард.
Генриетта шикает на него, как будто китаец понимает, что они говорят. Это только распаляет Эдварда.
— Я слышал, они гермафродиты, — продолжает он. — Вот почему их так много в Китае.
Лицо молодого китайца лишено выражения. Ингеборг обращает внимание на мягкие губы и темные глаза, для которых на лице словно прорезали щели в гладкой, ровной коже. Он показывает на Ингеборг, хотя она стоит в полушаге за спинами Эдварда и Генриетты.
«Что он от меня хочет?» — думает она.
Китаец что-то говорит. Это звучит как просьба или укор.
Она открывает рот:
— Ник-то-сен…
Генриетта и Эдвард громко хохочут. Наверное, думают, что она нарочно это сказала. Она чувствует, как глаза китайца на мгновение задерживаются на ней.
— Ингеборг.
— Кажется, он пишет твое имя по-китайски, — говорит Эдвард.
Китаец держит руку над бумагой. Кисточка вертикально зажата в его пальцах. Рука движется вперед-назад, как метроном, странно отделенная от остального тела.
— Наверное, он никогда не ходил в школу, — шепчет Генриетта. — Смотри, как он держит кисточку.
— Кажется, он пьян, — говорит Эдвард.
«Как же мне одиноко», — думает Ингеборг.
Рукав халата китайца сдвинулся, открывая самое тонкое запястье, которое Ингеборг когда-либо видела. Оно гораздо тоньше ее собственного. Запястье напоминает растение, стебелек. Пальцы длинные, тонкие и золотистые. Какие прекрасные и какие странные руки. Это не мужская рука. Как будто он никогда не занимался ничем иным, кроме рисования. Она обращает внимание на ноготь на его указательном пальце, загибающийся к кончику, словно жемчужина, утопленная в плоть. Обращает внимание и на то, как сдержанно китаец протягивает ей рисунок — протягивает с долгим поклоном.
«Он самый спокойный человек во всем мире, — думает она. — В очереди перед ним могут стоять тысячи людей, Эдвард может рассказать миллион своих ужасных анекдотов, а он будет сидеть все так же спокойно и непоколебимо».
— Я тоже так могу, — смеется Эдвард и тычет в рисунок.
На левой стороне листка из точки чуть ниже середины вырастает коленчатая бамбуковая ветвь. Она идет вверх и наискосок по направлению к правому углу и оканчивается брызгами маленьких черных листьев за дюйм до края бумаги. Листья, растущие вдоль ветви, длиннее и толще. Их ничто не соединяет с веткой. Они напоминают хирургические разрезы скальпелем на белой коже бумаги, в которые проглядывает обнаженная чернильная плоть. Справа, чуть ниже соцветия мелких листочков, расположен почти квадратный иероглиф, состоящий из тонких штрихов и линий потолще, похожих на лабиринт или кривую тюремную решетку. Во всем рисунке чувствуется легкость, будто и ветвь, и иероглиф парят в воздухе.
Ингеборг быстро поворачивается ко всем спиной. Делает несколько шагов с листком в руке.
«Успокойся, Ингеборг, — думает она. — Успокойся».
Женщина расхаживает перед ними туда-сюда в своем цветастом кимоно, будто вдоль невидимой черты. Она словно ступает по канату, и они все глядят и глядят, разинув рот, на ее маленькие белые туфельки, размером не больше, чем футляр для лорнета.
— Невероятно, как она не падает, — говорит Генриетта. — Можно ли вообще ходить на таких маленьких ногах?
Между двумя рядами зрителей завязывается разговор.
— Я читал, это называется ноги-лотосы.
— Говорят, что девочкам еще в детстве ломают ступни, а потом перебинтовывают, чтобы они не вырастали.
— Их так называют, потому что ступни сбрызгивают духами с ароматом лотоса, чтобы отбить запах разложения от гниющих пальцев, которые подгибают к своду стопы.
— У нее копыта, — восклицает Эдвард и ржет как конь. Ингеборг чувствует глубокую и необъяснимую связь между маленькой стопой китаянки и своим собственным сердцем, как будто у нее внутри тоже было что-то сломано. Чтобы сердце не стало большим? Она не знает ответа, но впервые она не устает от Эдварда. Сейчас она рада его бесконечному и бессмысленному речевому потоку, она даже опирается на его руку. Как будто ее ступни стали такими же маленькими, как у этой женщины. Ингеборг не уверена, сможет ли она сделать еще хоть шаг, и она думает: «Рольф».
  
14
 
Каждый день в Тиволи приходит все больше посетителей. Очередь перед квадратным столиком, за которым сидит выставленный напоказ Сань, становится длиннее, а гости, осмелев, подходят ближе. Он чувствует их запахи — запах дыхания, запахи духов, пота и помады для волос. Он видит тальк на щеках, дыры в зубах, пятна в белках глаз и поры на коже. Его привела сюда судьба, но сейчас он пытается спрятаться внутри себя, и только его тело — пустая оболочка — ведет себя как примерный китаец. Этот китаец рисует и улыбается, улыбается и рисует.
В то же время он прислушивается к речи датчан, но их язык дается ему трудно: он лишен ритма, а фразы в конце сбиваются в неясное бормотание.
Господин Мадсен Йоханнес объявил китайцам, что сегодня в стране выходной. Все вокруг черно от толп, у посетителей приподнятое настроение, они много смеются и ведут себя раскрепощенно. Сань видит, как господин Йоханнес расхаживает по Китайскому городку, то и дело проводя пальцами по усам, словно разглаживает денежные купюры. Сань провожает глазами двух птиц, летящих по голубому небу с белыми клочками облаков. Птицы матово-черные.
«Мы и они, — думает Сань. — Всегда ли так было? Один человек встречается с другим, и что-то идет не так».
Перед Санем громко переговариваются о чем-то две молодые парочки, лица парней и девушек раскраснелись. Он вдыхает исходящих от них сладковатый запах алкоголя. Скорее всего, они обсуждают, как он держит кисть. Он и сам однажды подумал, что моряк слишком пьян, чтобы держать ручку правильно, — тогда он впервые увидел в Кантоне пишущего европейца. Этот моряк-европеец словно пытался стереть написанное ребром ладони и предплечьем.
Бумага была изобретена китайцами. Отец Саня никогда не забывал повторять это. Так же как историю о чае — еще одну из историй о золотых временах, о прошлом. Некий Шэнь Нун лежал под деревом и кипятил воду на костре, и тут какие-то листья упали в кипяток. Сначала Шэнь Нун хотел выловить их, но потом увидел, что вода изменила цвет, как будто он варил суп. Он налил немного жидкости в чашу и отпил. Напиток на вкус был одновременно и земной, и небесный. Чай был только одним из примеров величия Китая. В Китае даже опавшие листья превосходны.
Сань с детства знал историю о Шэнь Нуне назубок, и все равно ее раз за разом пересказывали на бойне, когда день заканчивался. Саню позволяли разливать чай, в то время как Чэнь сидел рядом со взрослыми. Чэнь, который говорил, что от Саня никакого проку. Чэнь, который говорил, что на Саня нельзя положиться.
Мужчина средних лет с красивыми черными усами сказал в тот вечер: «Еще один пример того, что англичане рядятся в чужие перья. Они заявляют, что изобрели чай, хотя им пришлось плыть к нам, чтобы получить рецепт».
  
Другой мужчина добавил: «А приплыли они сюда по компасу, который изобрели мы! Сто лет назад император Цяньлун отказался принять подарки и предложения англичан. Он не хотел ни покупать, ни принимать их товары. Если бы все остальные точно так же настаивали на своем, не пришлось бы нам теперь тут сидеть».