Другая ветвь

— Если она просто встанет перед булочной в пыли, которая летит сюда со стройки, — напевает Ингеборг, — ребенок наверняка исчезнет сам собой.
— Не думаю, что она добровольно захочет показаться на люди.
— Нет, только подумайте, если она снова беременна. Если она не поостережется, то закончит как публичная девка, станет новой Анчоус-Гретой или Шведкой Матильдой.
— Или Жар-Кирстен.
  
— Марен с деревянной ногой.
Наконец покупательницы выходят за дверь, и Ингеборг чувствует необоримое желание укрыться на заднем дворе. Чтобы осуществить свой план.
— Ах, я так хохотала, что мне теперь жуть как хочется писать, — щебечет она и вырывается из объятий. — Ха-ха. Ох. Ха.
Ингеборг разворачивается и бросается из булочной, но Генриетта ловит ее за запястье в коридоре, ведущем в пекарню, словно Ингеборг ждет публика, которая требует повторить номер на бис. Снова она оказывается близко, слишком близко к другому человеку. Близко к горячему дыханию Генриетты, когда та громко шепчет:
— А что с Рольфом?
Вопрос захватывает Ингеборг врасплох настолько, что пересыхает во рту.
— Он… мертв?
Она снова видит, как толкает молодого человека в грудь, как он исчезает в темноте, скатывается с вала, вопя, — вот бы Генриетта могла так же исчезнуть! С тех пор у Ингеборг и мысли не было о нем, но теперь она представляет, как собаки вгрызаются в тело с вывернутой шеей, лежащее у кромки воды, и ей приходится опереться о девушку.
— Да, мертв, — говорит Генриетта. — Просто мертвецки влюблен. Перестань. Заметно же, что ты тоже по уши влюблена. Ты ведь так и сияешь!
Генриетта щиплет ее за руку, и, будто по нажатию кнопки, Ингеборг начинает сиять изо всех сил: делает большие глаза и растягивает губы в улыбке, будто дразнит надоеду, не желая рассказывать ничего больше. Делая шаг назад, она думает: «По мне видно? По мне правда видно? Неужели видно, что я собираюсь сделать?»
Только когда Ингеборг уже сидит в уборной, она замечает, насколько запыхалась. На шее выступил пот, щеки горят. Она пробует успокоить дыхание и громко говорит:
— И что же по мне такое видно?
С колотящимся сердцем вытаскивает кузнечика из-под нижней рубашки и сажает на колени в луче света, струящегося через вентиляционную решетку.
Потом откидывается назад, поднимает голову и закрывает глаза. Что-то внутри нее вздыхает, и сперва она не думает ни о нем, ни о себе, но о той девочке, которой когда-то была. Она не знает точно, откуда это воспоминание, но в нем она лежит на спине в высокой траве и смотрит в синее небо, по которому бегут мягкие облака. Никогда еще ей не было так хорошо. Облака укрепляют ее уверенность не только в том, что мир прекрасен и мягок, но и в том, что она — единственный и идеальный оплот тверди в этой текучей, перистой и многообразной реальности. Что она — непреходящее и неизменное.
Ингеборг снимает передник и сворачивает его в узелок. Теплое ощущение свободы заполняет ее. Если бы можно было свернуть свою жизнь, как передник, и начать новую! Она использует недолговечную энергию этого чувства, чтобы быстро снять рабочее платье и натянуть белое, то, которое ей подарили на девятнадцатый день рождения и которое она надевала только один раз. Она выходит из уборной и идет не оглядываясь, с ощущением — возможно, из-за платья, — что она и есть белое дрейфующее по небу облако. Таким манером она выскальзывает на Лавендельстреде и поворачивает на Каттесу-нет, напрасно пытаясь уговорить себя вернуться в булочную. Она долго прячется за мужчиной, ведущим на веревке четырех пятнистых коров, а потом плывет, как облако, дальше.
Ингеборг прекрасно знает, куда направляется, но на ближайшие к булочной улицы ее ведь могло привести поручение мастера-пекаря, хотя для этого она, возможно, слишком нарядно одета. Ее могли послать за чем угодно: от селедки или вяленой рыбы в мелочную лавку до масла в масляную. Табак, журнал «Иллюстрированные новости», бутылка уксуса — каждый дом на пути подсказывает ей новую отговорку. Целый город отговорок. Она натыкается на собственное отражение в витринах. Пытается улыбнуться.
— Смотрите сюда, — говорит мужчина.
Ингеборг сидит на скамеечке вполоборота к фотоаппарату, ноги вместе и чуть развернуты в сторону. За ней стоит декорация — зеленый пейзаж с небольшим озерцом в углу, из дубовой рощицы справа с любопытством выглядывает олень. Ингеборг чувствует, как кузнечик покалывает кожу под платьем.
— Вот сюда, — говорит мужчина и указывает на большую блестящую дыру на конце гармошки.
Металл сверкает, кожаная отделка черна как сажа. В левой поднятой руке фотограф держит вспышку, словно ручное зеркальце. Ингеборг выпрямляется и расправляет плечи.
— Считаю от десяти до одного. Десять, девять, восемь, семь… смотрите в объектив, шесть, пять, четыре, три, два, один.
«Я сияю?» — думает Ингеборг, и ее ослепляет вспышка.
Мгновение перед глазами пляшут бронзовые круги, они увеличиваются, потом уменьшаются, приближаются и отдаляются, и вдруг она чувствует усталость, как будто сильно опьянела. Она вяло улыбается.
Ингеборг осторожно выходит из салона фотографа. В витрине портреты людей, которые, кажется, глядят прямо на нее. Некоторые улыбаются, другие хмурятся или взирают строже некуда. Взрыв вспышки напомнил ей салют в Тиволи. Как она стояла и смотрела на фейерверки из-за ограды парка Еще она вспомнила день, когда воздухоплаватель Лаурин Йохансен должен был подняться в воздух на воздушном шаре, и семья Даниэльсенов замерла, задрав головы, в толпе безбилетников на пешеходной части Вестерброгаде — смотрела, как шар исчезает в небе на высоте семи сотен метров.
Ингеборг поднимает голову и глядит вверх. Небо синее, безоблачное и пустое, и она понятия не имеет, ожидала ли она чего-то другого.
  
18
 
Их пятеро — китайцев в прыгающей и танцующей на брусчатке повозке. Сань впервые оказывается за пределами Тиволи после приезда в Копенгаген, и он не отрывается от самой широкой щели между досками борта.
— Куда нас везут? — спрашивает Лянь.
Лянь — ровесник Саня. У него широкое смуглое лицо с резко выступающими скулами, похожими на отполированные поручни из махагони. Он вечно ходит с приоткрытым ртом, отчего на лице всегда вопросительное выражение. Прошло несколько дней, прежде чем Сань перекинулся с ним парой слов на борту «Маньчжурии». Лянь — мастер фонарей из Шанхая. Сань понимает примерно треть из того, что тот говорит, об остальном догадывается. Из услышанного Сань вынес, что Лянь жил в порту в хибарке, которую он делил еще с двадцатью соседями. Они спали вповалку на земляном полу, но заснуть после восемнадцатичасового рабочего дня было нетрудно. Самое главное — успеть положить стопы на чьи-то голени, это из-за крыс. Лянь подписал контракт ради денег. Он медленно моргал, рассказывая свою историю ровным монотонным голосом. Потом стал расспрашивать Саня. Сань повторил басню о том, что сел на корабль в поисках приключений. Что дома его остались ждать невеста и шелковая фабрика отца.
Теперь Сань не знает, что ответить. Он слишком занят, пытаясь вобрать в себя все, что можно рассмотреть в щель. Иногда ему кажется, что он узнает перекресток, дерево или площадь, но через мгновение возможные ассоциации стираются картинками, которые, Сань уверен, он видит впервые в жизни. Они едут другой дорогой, не той, что в ночь прибытия. Их везут в другой повозке. Эта новее, ее борта выше на две доски, так что, даже если встать во весь рост, он не сможет выглянуть наружу.
Китайцы осознали, что они магнит для публики в Тиволи. Один из них слышал кое-что, о чем писали в газетах. Якобы в земле выкопали такую глубокую яму, что дорыли аж до самого Китая. Толпы людей рвутся в Китайский городок. Сань надеется, что именно поэтому их тайно везут через весь город — чтобы уберечь. Он чувствует, как потеют ладони. Никто не станет убивать курицу, несущую золотые яйца, но, с другой стороны, их кровь ничего не стоит.