Другая ветвь
Все, что говорит Генриетта, — банальнее не бывает, да и сама она никчемна, как всегда. «Она просто глупая гусыня», — кричит все в Ингеборг. И все равно она не может наглядеться на Генриетту.
В конце рабочего дня, спросив о старшей сестре Генриетты, Ингеборг возвела взгляд к потолку, пораженная абсурдной мыслью. Может, на самом деле я бы хотела не просто быть как Генриетта, но стать Генриеттой, а Генриетта чтобы стала мной? Чтобы это я была помолвлена с вечно покашливающим Эдвардом, у которого широкая корма и плоские шуточки? Поэтому мне и приснилось, что я засовываю в Генриетту руку?
Ингеборг стоит и разглядывает влажные и жирные пятна на потолке, размышляя, не образуют ли потеки и кляксы некое послание.
Несколько раз на пути домой с Фредериксберггаде она останавливается, привлеченная совершенно случайными мелочами: отблесками света на ободе колеса повозки; чем-то тлеюще-красным за открытым окном; писклявым голосом крупного мужчины. Кажется, она стала видеть гораздо лучше, чем когда-либо, за последние пару дней. Кажется, ее слух и обоняние тоже обострились. Вот почему странно, что каждую ночь она слышит, как кто-то из домашних, как правило Теодор или Аксель Йоаким, встает и идет отлить в ведро на черной лестнице, но только не этой ночью — дом словно вымер.
Ингеборг однажды слышала о беременной женщине на ферме, которая учуяла пожар в далеком от нее городе, прежде чем всполошились те, кто жил в нескольких улицах от горящего дома. Эта женщина вскочила с постели, готовая спасать своего не рожденного еще ребенка. Теперь она чувствует себя точно так же. Она беременна. Возможно, пока она еще носит в себе немногое, но у нее внутри покоится зародыш будущего — того, что может быть. И она должна доставить этот зародыш в безопасное место.
Вот что она почти выцарапала на листе бумаги, который сейчас держит перед лицом:
«Ты не сделаешь этого, Никтосен. Ты останешься здесь», — написано на крыле порванного кузнечика.
20
Сань видит отца, словно это он идет впереди по лабиринту дорожек. Луна заливает Тиволи серебристым светом, и Сань следует за низкорослым массивным силуэтом, который движется зигзагами. Наконец силуэт растворяется среди кустарника, листва которого поблескивает в лунном свете на фоне бездонной черноты. Часы на церковной башне бьют один раз. Сань расправляет плечи и идет дальше, к ограде.
Ее там нет. До железной решетки — ладонь.
Сань сует руки в рукава халата.
Стоит и ждет.
Часы на церкви бьют два.
Он не двигается с места.
«В таком животном, как свинья, нет ничего, что нельзя было бы использовать, — говорил отец. — Свинья удовлетворяет все нужды человека, и внутри, и снаружи. Мы едим ее мясо, одеваемся в ее кожу и выражаем свои чувства с помощью кисти, сделанной из ее щетины. Все вплоть до мозга ее костей вдет в дело, все имеет смысл. Мы ничего не выкидываем. И точно так же все, что мы, люди, делаем или не делаем, имеет последствия».
Сань помнит этот день. Он шел за спиной отца, проталкиваясь через толпу, мимо торговых палаток, разложенных товаров, слыша вопли зазывал и кудахтанье кур. Отец широко шагал — ноги колесом, — чуть откинувшись назад под весом шкур: он нес вдвое больше Саня. Почему они тащили шкуры на себе, когда могли бы доставить их на повозке? Потому что Саня испытывали, он прекрасно знал это.
В переулке скорняков воняло смертью, паленой кожей и подгоревшим жиром. Их встретил худой потный человек с голым торсом. Отец и скорняк долго торговались о цене на кожу. Сань не вымолвил ни слова. Он сделал вдох, только когда они вышли из переулка и отец повернулся к нему. В глаза било солнце, и Сань прищурился. Отец сунул руку в карман передника и вручил ему несколько юаней из тех, что выручил за шкуры. Впервые отец давал ему деньги.
«Единственное, что бесполезно в свинье, — ее предсмертный визг», — вот что еще сказал отец.
Сань не знал, сколько прошло времени, когда услышал ее шаги. Не знал, сколько вообще времени. Он не смел повернуть голову, и вот она уже стоит перед ним. Значит, он правильно понял сообщение на бумаге, в которую был завернут торт, что она ему принесла. Когда подошла ее очередь, она просто поставила белый сверток на его столик, многозначительно кивнула на него, развернулась и исчезла.
Теперь девушка что-то говорит и он слышит пузырьки смеха, прячущегося в ее голосе. Сань улыбается и не может не потянуться к ней. Он все еще чувствует вкус торта.
Они сплетают пальцы между пругьев решетки. Ее рука шире и теплее его. Он думает о цветке на солнце и подавляет кашель.
Девушка протягивает ему сложенную записку другой рукой, и он опускает листок в карман своего халата.
Он касается ее лица через решетку. Проводит пальцем по ее бровям, переносице, вдоль скул и вокруг уха. Ведет палец обратно.
— Человека определяют две вещи, — говорит Сань. — Нужды его народа. И собственная воля.
21
На дереве нет ни листвы, ни цветов, ни фруктов. Оно кажется засохшим. У него ровный прямой ствол и короткие сучковатые ветви по обе стороны. У каждой ветки свое название. Самая нижняя ветка слева от ствола называется «Австралийские негры». Другая ветвь, чуть выше, на другой стороне ствола обозначена словом «Пигмеи». И дальше вверх «Негры», «Папуасы», «Североамериканские индейцы», «Малайцы», «Финны». Одна ветка торчит прямо вверх, как будто продолжает ствол. Рядом с ней значится: «Арийцы».
Ингеборг прочитала достаточно, чтобы понять: это ее ветвь. В тексте уточняется: белые, блондины, Северная Европа. То есть арийцы — это все те, кто сейчас сидит здесь, в Королевской библиотеке Копенгагена.
Сегодня она впервые ступила в эти наводящие благоговейный страх залы на Фиолстреде. Чувствуя, как шею и спину покалывает от чужих взглядов, она склоняется ниже над книгами. Головная боль усиливается. Взгляд измеряет расстояние от «Арийцев» до ветви ниже по стволу, до той, что под «Японцами» и «Полинезийцами», — эта ветвь обозначена «Китайцы». На яично-белой странице толстой пахнущей кожей книги расстояние не более половины пальца, но отчего так дрожит ее рука? Она понимает, что это дерево показывает миллионы лет эволюции. И возможно, эти две ветви разделяет миллион километров.
Ингеборг оглядывается через плечо. Она той же расы, что и библиотекарь, но все равно, когда она подошла, мужчина в галстуке откинулся назад и глянул на нее сквозь очки так, будто она бесконечно далека от него. Откашлялся и провел языком вдоль нижней губы изнутри, как будто она была насекомым, залетевшим ему в рот. Потом медленно поднялся со своего стула и направился вдоль стеллажей из махагони, над которыми шла галерея с балюстрадой во всю длину зала. Ингеборг следовала за ним, наклонив голову и рассматривая плитки пола, складывающиеся в квадратные узоры. Было ощущение, что она движется по дну пропасти, по обеим сторонам которой возвышаются отвесные скалы. Ее напугал вид бесконечных рядов стеллажей, где один толстый том был так плотно втиснут за другим, будто их вмуровали в полки, чтобы они стояли там веки вечные. И несмотря на это, ее не оставлял страх, что один неверный шаг, одно неосторожное движение могут вызвать оползень, лавину и она окажется погребена под книгами, которые не в состоянии прочитать. Вот почему она шла как можно ближе к библиотекарю.
Тот наконец остановился и вытащил книгу с полки. Обложка была темнее, чем у соседних томов. Не успела Ингеборг прочесть позолоченные буквы названия, как уже держала книгу в руках. Когда библиотекарь протянул ей еще один том, ей пришлось вытянуть руки перед собой, чтобы удобнее было держать. Возможно, это подало библиотекарю блестящую идею, а может, он просто подходил к своей работе основательно. Он начал стопкой класть на ее руки книги, каждая толще предыдущей. Ей пришлось положить подбородок на последний томик, но она не покачнулась под тяжестью книг — мешок ржаной муки весит куда больше. В голосе библиотекаря прозвучала обида, когда он спросил: «Что-нибудь еще?»