Другая ветвь

На листке бумаги Ингеборг нарисовала горизонтальную линию. Над ней изобразила полукруг. Затем четыре прямых линии, веером расходящихся от полукруга. Потом нарисовала ряды домов и озеро. И, наконец, лодку. Но что, если он перевернет рисунок вверх ногами? Будет ли тогда закат солнца выглядеть, как бегущая безголовая лошадь? Сможет ли он прочитать ее карту? А вдруг подумает, что лодка утонула?
  
Когда он появляется на дорожке, Ингеборг не сомневается ни мгновения. Все внутри сжимается. Даже его силуэт выделяется среди других, словно принадлежит совершенно инородному существу, — настолько он стройный, тонкий, другой. Ноги скрыты халатом, но движется так, словно он хозяин времени.
«Противоположность моему страху и суетливым движениям», — думает Ингеборг и хватается за весла.
Она не смеет махнуть ему и направляет лодку к тому месту у берега, где бурно разрослись водоросли. В горле бьется подавленный крик; от внезапного страха, что он пройдет мимо, сильно колотится сердце. На ее лицо попадают брызги, когда гребки становятся слишком короткими и поспешными, лодка снова вращается вокруг собственной оси, а водоросли колышутся вдоль бортов. Она ударяется костяшками, но, когда оборачивается через плечо, видит, что он стоит и ждет на берегу. Лодка медленно поворачивается, и он ставит ногу на нос, останавливая ее. Их взгляды встречаются, но ей не видно, улыбается ли он. «Я не улыбаюсь», — думает она.
— Ингеборг, — говорит он, и это звучит так, словно он читает вслух экзотическое название ее судна.
Сань ступает в лодку и забирает у нее весла. Он кивает в сторону носа, и она садится на узкую скамью лицом к нему. Она чувствует, как горят натруженные ладони и как сбегают по спине капли пота.
— Сегодня я гребла первый раз в жизни, — говорит она и смеется коротким фальшивым смехом.
Он наклоняется вперед с улыбкой, и через пару ударов веслами они уже на середине озера Сортедам.
Ингеборг оглядывается вокруг. От солнца осталась только оранжевая полоска на сероватом небе за рядом домов на западе. Последние лодки исчезли с озера. Большинство птиц, вероятно, тоже отправились ночевать на сушу — она различает на воде только редкие сероватые тени. Никого тут нет. Все озеро принадлежит им двоим.
— Спасибо за то, что ты здесь, — говорит она, зная, что он ее не понимает.
Его взгляд направлен на озерную гладь. Он тоже что-то говорит, но что? Такое чувство, что он обращается к одной из оставшихся на воде птиц.
— У вас в Китае есть лебеди? — спрашивает Ингеборг, пробуя изобразить лебедя. Машет руками, как крыльями, сгибает одну руку в локте и складывает из выпрямленных пальцев что-то вроде клюва.
Он перестает грести. Возможно, неправильно ее понял? Или она неверно поняла его?
Ее спутник озирается по сторонам.
— Озера разделены дамбами, — произносит Ингеборг.
Не слишком ли много она говорит? Почти как Генриетта.
— Зе си [7], — поясняет она. — Когда-то воду из озер использовали как питьевую. Теперь, думаю, люди боятся, что им будет не хватать воды. Как моря.
Она делает рукой «волну» в воздухе и указывает на китайца.
— Тебя принесла сюда вода.
Его лицо слабо освещено снизу и кажется более загадочным, чем когда-либо.
«Наверное, вода под нами каким-то образом излучает свет», — думает Ингеборг.
— Сань? — вопрошающе произносит она. — Какой твой олд [8]?
— Девяносто, — отвечает он. Так, по крайней мере, это звучит, но ей не кажется, что это ошибка. Ему может быть девяносто, девять или девятьсот лет — не важно, ведь он, наверное, родился с таким лицом, а лицо у него как у фарфоровой статуэтки.
— Мне девятнадцать, — говорит она и показывает свой возраст на пальцах.
Тут она понимает, что ему тоже девятнадцать. Она также улавливает слово «апрель». С помощью знаков, пальцев, английских и датских слов они определяют день. Ингеборг осознает, что они не только ровесники, но разница между ними — всего четыре заката, подобных сегодняшнему. Так и есть — Сань на четыре дня старше нее. На мгновение она представляет, что они всю жизнь знают друг друга, что они родились и выросли вместе, как брат и сестра. Внезапно наворачиваются слезы на глаза, и ей приходится поднять взгляд вверх, к небу, затянутому темно-серой дымкой с черными нитями облаков. Она рада, что ночь беззвездная, и она совершенно убеждена: то, что происходит, — правильно.
Сань говорит что-то, но она не понимает. Но, кажется, он и не ждет ответа. Вытаскивает одно весло из уключины, дает воде стечь в озеро, а потом кладет на дно лодки. Затем вытаскивает другое весло. Ингеборг считает сверкающие алмазы капель, падающие все медленнее. Уложив весла, Сань выпрямляется. Сидит, положив ладони на колени, и смотрит по сторонам. Такое чувство, что он один в лодке. Ингеборг видно, как трепещет его ноздря, когда он поворачивается в профиль. Он говорит что-то таким тоном, будто речь идет о прекрасном летнем вечере. Повторяет сказанное, не глядя на нее. Проходит какое-то время, прежде чем она догадывается: он спрашивает, замужем ли она. Второй раз за сегодня она энергично мотает головой.
— Нет, — говорит она и показывает ему в доказателктво все десять растопыренных пальцев. — Конечно нет.
Сань коротко произносит что-то, и тут, подпитываемое страхом неправильно понять друг друга, приходит оно — чувство неизбывного одиночества. И что же это такое? Один мужчина думает, что она хочет покончить с собой, а второй — что она замужем!
— Кто так сказал? — спрашивает она. — Ху? [9]
Ее английского хватает, чтобы понять: Сань говорит, что встретил мужчину. Сегодня. Она думает о Рольфе, Петере, Теодоре — но ведь они не знакомы с Санем. Должно быть, тут какое-то недоразумение.
Кто-то хочет разлучить нас…
Эту мысль сменяет другая, и от нее внутри зарождается и растет ребяческий смех.
Может, это как раз тот знак, которого я ждала? Тот, который подсказывает: протяни руку и дотронься до его лица.
Она так и делает. Проводит указательным пальцем по его скуле, чувствует, как учащается пульс, но голос ее низок и спокоен:
— Я не знаю никакого мужчину.
Она смотрит на себя со стороны и думает:
Муж Ингеборг. Сань. Мой Сань.
Вслед за этой мыслью у нее в голове снова звучит идиотская детская песенка. Ингеборг выпрямляется.
— Ноу [10] мужчина, — повторяет она.
Сань смотрит ей в глаза, аккуратно закатывая рукава халата.
Он хочет меня ударить? Что делать, если он меня ударит?
Она не напугана по-настоящему, но дрожит от любопытства и в то же время задыхается от ужаса совсем иного рода — с ним никак не связано, бьют ли китайцы открытой ладонью или кулаком.
Сань перегибается через борт, опускает руки в воду и смотрит вниз. Она слышит, как плещется вода: он всего-навсего моет руки. Потом стряхивает с них влагу, расслабив запястья. Ингеборг угадывает его улыбку в темноте, когда он начинает говорить. Он говорит по-китайски, нет никаких сомнений, и она просто наслаждается звуками, не вслушиваясь в слова.
Когда Сань замолкает, то ли закончив, то ли просто перевести дух, она развязывает ленту под подбородком и снимает шляпу. Кладет ее на весла, лежащие на дне лодки. Сань наклоняется, протягивает руки и накрывает ими ее уши, словно не хочет, чтобы она услышала, что он хочет сказать. Но его губы не двигаются. Она слышит только толчки пульса в ушах и глухой непрекращающийся рокот, словно раскаты дальнего грома.
  
Молнии и гром. То есть нет — сначала гром, а молнии потом: они тоже должны быть в обратном порядке. Чувство перевернутости обычного порядка вещей, преследующее ее с самого утра, складывается из всего того, что она слышала и читала о китайцах. Говорят, что китайцы нагревают напитки, которые мы пьем холодными; они начинают еду с десерта; их мужчины носят женскую одежду, а женщины — мужскую; они входят в дверь спиной вперед и выходят пятясь. Она обычно не читает газеты, но в поисках информации изучила все, что смогла раздобыть. С одной стороны, она не хочет ничего слышать, но с другой — хочет знать больше, много больше о Китае и китайцах, вот только в газетах много не написано. И никто не может рассказать ей о самом главном. Это у них тоже происходит наоборот? И в таком случае ей что, придется лежать на животе, повернув голову к его паху? Как такое вообще возможно? Или же он начнет с того, что кончит, и только потом приступит к ласкам?