Другая ветвь

— Для меня честь… представить, — говорит господин Мадсен Йоханнес. — Его Королевское Высочество принц Кристиан… и Ее… Высочество… принцесса Александрина… Два их сына, принц Фредерик и принц Кнут.
Принц произносит что-то на своем трудном языке низким и властным голосом. Господин Мадсен Йоханнес отвечает, потом добавляет еще фразы. Сань не понимает ни слова, но тут до него доходит, что принц велит ему рисовать.
  
Сань не движется. Он слышит собственное дыхание, он уверен, что не сможет ни рисовать, ни написать хоть что-то.
— Картина, — говорит господин Мадсен Йоханнес на своем ломаном китайском.
Сань замечает, как придворная дама обтирает одетого в белое мальчика там, где Сань коснулся его руки. Это приводит в чувство, и Сань склоняется над столиком. Без всякого плана его рука макает кончик кисти в тушечницу, и только в тот момент, когда он сгибает руку в запястье и касается бумаги вершинкой пучка из козьей шерсти, он понимает, что собрался нарисовать. Он никогда раньше не рисовал такого, но девять мазков — и готово. Большая белая птица, которую они с Ингеборг видели на озере, когда были в лодке.
Сань решается поднять взгляд на принца Кристиана, возвышающегося на фоне неба. Над сверкающими на красной униформе золотыми орденами — большие усы, темные волосы разделены четким пробором и лежат по обе стороны головы, слово два листка на рисунке. Вид принца внушает трепет, но что-то в его взгляде roвopит совсем иное, чем такая манера держать себя. Кисточка в руке Саня снова движется. Он выводит иероглифы рядом с птицей и протягивает рисунок принцу, склонив голову. Принц что-то говорит.
— Что тут написано? — спрашивает господин Мадсен Йоханнес.
Сань смотрит на него и отвечает:
— Птица летит так высоко, насколько могут видеть люди.
Господин Мадсен Йоханнес говорит что-то по-датски, но, очевидно, не переводит. Принц коротко отвечает, разворачивается, и вот уже королевская семья удаляется.
Сань на мгновение откидывается назад на стуле, положив ладони на колени. Он остается один. Мельком видит, как Хуан Цзюй показывает гостям выступающих на сцене, видит и господина Мадсена Йоханнеса, тенью следующего за благородным семейством. Все вокруг поворачиваются в их сторону, а Сань встает и идет в противоположную. Общий переполох он использует для поиска записок, просунутых через решетку. Но заметив, что охранник оставил свой пост у входа в городок, Сань решается: выходит из ворот.
Выходит из Тиволи и идет в Копенгаген.
Ингеборг приносила ему выпечку. Ее карты были нарисованы на бумаге, пахнущей хлебом. Наверняка она работает с хлебом. Датские слова и выражения мешаются у него в голове и во рту. Чтобы спросить у прохожих, он складывает пальцы и показывает на свой рот.
— Фуд, — говорит он. — Брэд [12].
Кто-то торопится мимо, не глядя на него. Кто-то смеется. Кучер сердито кричит с дрожек. Но вот какой-то мужчина указывает ему дорогу.
Когда Сань сворачивает за угол, он видит вывеску: королевская корона над чем-то похожим на змею, кусающую собственный хвост. Вывеска выдается из фасада в тридцати метрах дальше по улице, по, уже сделав несколько шагов, Сань по запаху понимает, что это, должно быть, здесь. Справа над головой звонит колокольчик, когда он открывает дверь.
Он узнает аромат хлеба, обычно исходивший от Ингеборг, но за прилавком стоит высокая и худая темноволосая девушка.
— Ингеборг, — говорит он.
У девушки розовеют щеки. Она указывает на торт на витрине.
— Ин-ге-борг, — Сань выговаривает имя так хорошо, как только может.
Девушка кричит что-то, чего Сань не понимает. Она оглядывается через плечо.
— Ингеборг.
Появляется рыжеволосый молодой парень. Лицо его покрыто веснушками, закатанные рукава белого халата обнажают толстые красные руки. Сань пробует объяснить, что ищет Ингеборг. Парень говорит что-то. Повторяет. Его слова звучат как отказ, к тому же он выглядит так, будто вот-вот поднимет Саня в воздух и вышвырнет из булочной.
Сань разворачивается и уходит.
Он протискивается мимо запряженной лошадьми повозки мусорщика, с задка которой свисают мешки, лопаты и грабли. Ищет другое здание с такой же короной и змеей на фасаде. Когда он находит другую булочную, то видит в витрине хлеб в форме змеи, но и здесь нет Ингеборг. Рассматривает здания поблизости и замечает позолоченную бычью голову над витриной. Мясная лавка. У быка большие черные ноздри и круги под глазами. Сань смотрит на куски неизвестного красного мяса в витрине, потом спешит дальше.
В Копенгагене полно лавок, продающих хлеб. Наверное, на каждой улице есть булочная. Сань пробует и в третьем месте. Его ноги ослабли после дней, проведенных в постели. Он пытается стоять как можно прямее. Вспоминает легенду, которую рассказал ему отец, когда он был подростком.
Фа, подмастерье сапожника, влюбился в прекрасную дочь герцога. «Ни за что на свете!» — отрезал герцог: конечно же, подмастерье не пара его прекрасной юной доченьке. «Но если ты раздобудешь черную жемчужину, что лежит на вершине горы, так и быть, моя дочь будет твоей», — вдруг добавил герцог.
У Фа ушло полгода на то, чтобы добраться до горы, а когда он взглянул вверх, то понял, что еще больше времени займет восхождение. Но Фа был молод, силен и решителен, и он взобрался на самый верх.
Прошло уже больше года, однако он так и не нашел черную жемчужину. Наконец до него дошло, что большая гора — лишь одна из тысячи подобных гор. И все же он не сдался и покорял гору за горой, пока однажды не случилось — он нашел черную жемчужину. Теперь он мог жениться на прекрасной юной дочери герцога.
Улыбаясь и насвистывая, Фа направился домой. К тому времени ему исполнилось сто сорок четыре года.
  
30
 
В булочную заходит покупательница и болтает о китайцах в Тиволи, а Ингеборг не может избавиться от головной боли, вернувшейся к ней два дня назад.
— Сигни видела принца Кристиана, герцогиню Александрину и маленьких принцев, когда они выходили из кареты у входа в Тиволи, — говорит женщина с плохими зубами и жутким запахом изо рта, что, однако, не мешает ей безостановочно трещать. — Сегодня утром они приехали, чтобы посмотреть на китайцев. Тех, что выставлены напоказ в Тиволи. Вообще-то они были на пути в Орхус, на открытие дворца Марселисборг. Сколько же лет его строили, этот подарок от Ютландии! И вот они останавливаются, чтобы взглянуть на странных желтых созданий. Ха!
— Не они одни туда ходят, чтобы посмотреть на этих китаез, — говорит Генриетта. — Я слышала об одной ненормальной — она влюблена в одного из них. Стоит каждый день у изгороди с цветами и пишет любовные записки.
«Это она обо мне?» — думает Ингеборг и смотрит на Генриетту.
— Враки! — восклицает покупательница.
— Вот и нет. У них вроде даже было тайное свидание, — продолжает Генриетта. — На валу на Аматере. Как она вообще отважилась? Стоит только подумать обо всех вшах, блохах и прочей ползучей гадости, что идет от них прицепом!
— Если только ее семья прознает, блошиный укус будет наименьшей из ее проблем, — смеется покупательница.
«Это не обо мне, — успокаивается Ингеборг. — Но даже когда я пытаюсь думать о чем-то другом, мне невольно напоминают о нем».
Каждый день она просовывала новые карты-планы и записки через решетку в том месте, где они встретились в первый раз. Она даже спросила о нем одного из китайцев, что был на той стороне, но тот лишь покачал головой. Сань будто сквозь землю провалился — и бросил ее здесь.
  
Генриетта доверительно склоняется к покупательнице. Ингеборг видит синеватый гнилой нижний зуб во рту женщины и пытается сообразить, сколько времени потребовалось, чтобы зуб дошел до такого состояния, и как быстро его можно вырвать. Во всем Ингеборг видит время. В полосе косо падающего из окна света у ее ног. В покупателях, идущих к двери. В монетах, которые они пересчитывают. В хлебе, который кладут в формы и выпекают. Она видит время, потому что ее собственное время истекает. Как будто она стоит и смотрит на песочные часы, из колбы которых стремительно сыплется песок. А на Генриетту и болтливую покупательницу она смотрит, словно все наоборот, словно у нее в распоряжении все время этого мира.