Другая ветвь

Генриетта всегда подкладывает дополнительный крендель, посыпанный сахаром, в его пакет, и оба фыркают от смеха, как будто это что-то значит: что-то особенное. Но самое поразительное то, как они могут болтать, ничего при этом не говоря. Если нет покупателей и Хольм не показывается в булочной, эти двое могут стоять, хихикать и бесконечно обмениваться банальностями: что и как сказал коллега, какая разница между пробниками тканей занавесок, на сколько минут опоздал двенадцатичасовой поезд из Роскилле, — и все это, пока Ингеборг изо всех сил притворяется абсолютно глухой.
  
Ах, если бы люди думали, что Ингеборг говорит то, что говорит, или не говорит вовсе потому, что она совершенно глухая! Вот было бы здорово. Она упаковывает хлеб для молодого человека в бумагу и не может заставить себя спросить, не нужно ли ему чего-нибудь еще, поэтому протягивает сверток, не говоря ни слова. Она не рассказала Генриетте, что Рольф однажды спросил, когда она заканчивает работу. Впрочем, тут и рассказывать нечего, потому что Ингеборг ничего не ответила, притворившись, что не слышала вопроса. Теперь его зубы блестят:
— Не могли бы вы дать мне венскую булочку?
— К сожалению, они кончились, — вырывается у Ингеборг прежде, чем она вспоминает о двадцати булочках на полке позади нее.
Видел ли он, как она ставила противень на полку? Ингеборг не знает, чем занимается молодой человек: вероятно, каким-то физическим трудом неподалеку. Ей нравится, что он всегда оставляет рабочие ботинки или деревянные башмаки за порогом булочной.
— Вен-ски-е бу-лоч-ки, — тщательно выговаривает молодой человек в замешательстве. — Они отложены?
Ингеборг не отвечает, продолжая вытирать прилавок, как будто она в булочной одна, и думает, что ему нравится не она, а та, другая.
— Вовсе нет, — восклицает Генриетта, подбочениваясь, как будто ее лично оскорбили.
Генриетта смотрит на высокого молодого человека и вдруг разражается громким смехом, что невольно производит впечатление на Ингеборг. «Если бы только я так могла!»
— Сколько вы желаете? — спрашивает Генриетта, склонив голову набок.
— Всего одну, — отвечает молодой человек, и Ингеборг чувствует на себе его взгляд.
Ей в голову внезапно приходит мысль: «Может, он мой брат?»
Генриетта обслуживает его, болтая о погоде и строительной пыли, и Ингеборг думает, что Генриетта всяко может быть помолвлена сразу с двумя. Наконец она пользуется случаем, чтобы развернуться на каблуках и ускользнуть из булочной. Ее сердце колотится так, будто за ней гонятся. Она быстро проходит через пекарню, где подмастерье уже закончил работу. Хольма нигде нет. Ингеборг протискивается мимо большого корыта, где замочено зерно, и хватает газету, лежащую за мешками. Осторожно толкает дверь плечом и спешит через задний двор к туалетам, успевая бросить короткий взгляд в сторону старой бочки, напоминающей человеческий силуэт. Она протягивает руку к железному крюку в деревянной двери — к счастью, она не заперта. Почти вваливается в кабинку, поворачивается, одной рукой задвигая защелку, а другой расстилая на сиденье газету, потом быстро садится, не поднимая подола, и закрывает глаза.
Это лучшее мгновение за весь день. Ингеборг откидывается назад, опирается шеей о деревянную стенку и складывает руки на коленях. Свет просачивается тонкими полосками сквозь вентиляционную решетку в верхней части двери. Она слышит, как захлопываются ворота, как кричат вдалеке дети, как грохочет мимо запряженная лошадьми повозка. Ей нравится сидеть здесь и слушать звуки мира снаружи. Тогда она любит все вокруг. «Если бы только я могла идти по жизни внутри своей собственной маленькой уборной», — думает она. Это звучит почти как одна из плоских шуточек Эдварда.
Трижды в день. Столько раз она может позволить себе исчезнуть на заднем дворе, не возбуждая гнева или подозрений. Она никогда не мочится, но живет и дышит ради этих трех раз. Они — словно три островка в море людей, шума, мнений и несмешных шуток, в которых она ежедневно тонет.
Ингеборг работает у придворного пекаря Ольсена уже год, и в принципе ей тут не плохо. До этого она сидела с детьми торговца Бука на Ревентловсгаде, и там тоже все шло нормально. Дети были милыми, она нянчила их три года. Но все равно каждый день Ингеборг считала часы до того, как сможет пойти домой. Домой?
Всю свою жизнь она прожила у Теодора и Дортеи Кристины Даниэльсен. Это ее родители, а Луиза, Бетти София, Георг, Отто, Петер, Элизабет, Роза Виола и Аксель Иоаким — ее сестры и братья. Но однажды, когда Ингеборг была еще маленькой, Дортея Кристина рассказала, что ее нашли в дырявой лодке у моста Лангебро. Ингеборг почему-то так никогда и не посмела попросить мать признаться, что это была шутка или злое замечание. Вместо этого она много размышляла. Если это правда, значит, она — плод принудительного свидания служанки с хозяином дома? Или с иностранным моряком? Намеревалась ли несчастная девушка сбросить ее с моста, но в последний момент передумала или не решилась и оставила на кучке досок, едва способной держаться на плаву? Много раз Ингеборг запрещала себе думать об этом, но мысли всегда возвращались. Теперь незнание стало частью нее.
Свет проникает с заднего двора и падает сквозь щели на ее колено. Она рисует пальцем овал вокруг светлого пятна. Месяц назад ей, Ингеборг Даниэльсен, исполнилось девятнадцать лет.
Мастер-пекарь Хольм разрешил ей взять один из дешевых тортов домой на Ранцаусгаде. Пассажирка в трамвае вежливо напоминает ей о торте на сиденье, когда она пытается забыть его. Каждый раз, когда ей почти удается избавиться от торта по дороге от остановки — перебросить через изгородь у оранжереи, засунуть за бочки, оставить на пустыре, — ей попадаются навстречу люди. А потом она видит дым над фабрикой «Глуд и Марстранд», и вот она уже на Ранцаусгаде и у входной двери. Ей удается не споткнуться ни о молочные бутылки, ни о деревянные башмаки, грязные рабочие ботинки, кастрюли, помятые цинковые ведра, метлы и лопаты по пути на четвертый этаж. Вскоре вся семья уже теснится за столом в гостиной, не хватает только Луизы и Бетти Софии. Торт исчезает в восьми ртах, Теодор засыпает на конце стола, Дортея Кристина с девочками делают вид, что ничего не замечают, только Петер хихикает.
Ингеборг думает о пикнике летом в парке Дюрехавен. Она сидит на полотенце, а не на двух пледах, как остальные члены семьи. Георг зевает, а ей дарят подарок, который приходится открыть. Это белое платье — поношенное и перешитое, кружевной край не выплетен, а набит, и все равно это слишком много для нее. Она не знает, что сказать. Подарок наверняка предназначен не ей, а той, другой. Стоит жара, Теодор начинает храпеть, Элизабет даже не смотрит в ее сторону, а вот Роза Виола разглядывает Ингеборг Даниэльсен, которой исполняется девятнадцать лет. И если Ингеборг — это она, то никогда еще она не ощущала свое одиночество так остро, как в этот день.
Когда Ингеборг чувствует, что просидела слишком долго в уборной на заднем дворе, она начинает считать швы на платье, пропуская подол между пальцами, пока не делает полный круг. Еще разок, и придется вернуться в булочную. Платье, которое ей подарили на день рождения, она спрятала в нижнем ящике комода в своей комнате на чердаке.
Ингеборг вздрагивает, когда в дверь что-то скребется. Она сжимает край платья в руках, словно четки. Но это не животное, это Генриетта, ее громкий шепот:
— Ингеборг, это я.
Ингеборг отодвигает защелку. Генриетта отталкивает коллегу назад как будто от чего-то убегает, и закрывает за собой дверь. Ингеборг на мгновение слепнет от яркого света и не видит, но чувствует, как ее хватают за руки. Она слышит сбивчивое дыхание у самого лица и успевает подумать: «Она хочет меня поцеловать?» Ингеборг чувствует брызги слюны на щеке у носа, когда Генриетта шепчет:
  
— Рассказывай.
У Ингеборг всегда было такое чувство, будто коллега задает ей вопросы от лица всех тех людей, с которыми Ингеборг столкнула жизнь, но она понятия не имеет, чего все они от нее хотят. Девушка перед ней — просто эхо. Она не отвечает, и еще несколько капель слюны брызгают на правую щеку: