Другая ветвь

— Недоженщина делает ход!
Пока она возилась, вешая рисунок, Сань не двинулся с места. Все это время он стоял у окна спиной к ней, засунув ладони в рукава. Ингеборг подходит к нему сзади, кладет щеку на плечо и прижимается носом к косичке. Сань пахнет не так, как другие люди. Когда она стоит вот так, близко-близко к нему, в носу больше не свербит от вони аммиака и гниения. Она не слышит, как шебуршат за стеной крысы. Не думает, что Копенгаген — это крысиная дыра, а сама она еще хуже.
  
— Когда я открою ресторан, — говорит Сань, — все будет хорошо.
Она прекрасно знает, о чем идет речь. Даниэльсены. Ингеборг не общается с Теодором, Дортеей Кристиной и своими так называемыми сестрами и братьями. Для нее это не имеет значения, но это мучает Саня. Он этого не понимает. Сань составил список того, что могло бы привести к прощению и примирению. Письма. Деньги. Покаяние. Подарки. Сань говорит, что хотел бы встретиться с Теодором, но Ингеборг не желает видеть никого из них. Она хочет быть сама по себе. Хочет быть здесь и сейчас.
Ладони Ингеборг очерчивают круги на груди Саня. Под одеждой отчетливо проступают ребра и грудина.
— Мы справимся, — говорит она.
Они слышат шарканье ног, кто-то необычно громко икает. Этот кто-то останавливается, и Ингеборг ожидает, что вот-вот раздастся плеск мочи. Но она слышит только громкий ик, потом еще один, и — после долгой паузы — третий, а за иками следует длинная череда неразборчивых проклятий и стонов. Все надолго стихает, и вдруг человек начинает напевать. Мелодия кажется Ингеборг одновременно и знакомой, и чужой. Кажется, это славянская народная песня. Этот человек, невидимый им, остается на месте довольно долго, напевая и притоптывая в такт, словно исполняет номер исключительно для обитателей подвала. Наконец мужчина замолкает, хрюкнув напоследок. Шарканье ног постепенно удаляется. Ингеборг воспринимает это как благословение и воодушевленно тащит Саня в сторону постели. Они ложатся. Рисунок висит так, что Ингеборг видит его.
— Ингеборг, — говорит она и касается Саня.
Он не шевелится. Отворачивает голову и кашляет один раз. Его указательный палец обводит ее коленную чашечку.
— Ты чистый человек, — говорит он.
Таков он весь. Ингеборг не уверена, как много или как мало смысла заключается в его словах. Хочет ли он на самом деле сказать чистый? Или честный? Или же это слово взвешено на ювелирных весах, потому что он настолько рассудителен и уравновешен во всем, что говорит и делает? Из-за этой его особенности Ингеборг чувствует себя неуклюжей и примитивной, как слон. Не значит ли сказанное им чистоплотный или настоящий? Дело не только в языке, а в том, как Сань мыслит. В корне иначе. Полуженщина встретила целого китайца. Звучит, будто они должны сражаться на сцене для развлечения публики.
Ингеборг поворачивается и плотнее оплетает его тело своим. Сань берет ее за запястье, поднимает ее руку и кладет ладонь себе на лоб.
  
45
 
У чиновника сонный взгляд из-под опухших век, густые усы и вытянутая нижняя челюсть; кажется, будто его лицо разделено на две части полоской усов над верхней губой. Сань не уверен, к какой половине человека в сером шерстяном костюме следует обращаться. Чиновник говорит, почти не открывая рта, — монотонно, но в то же время быстро, словно чревовещатель. Сань улавливает только значение отдельных фраз, разглядывая стопки бумаг, настольный коврик и чернильную ручку, лежащие перед мужчиной. Его переполняет отвращение к этому месту. За них обоих говорит Ингеборг.
— Но семья Саня владела скотобойней, — приводит она новый довод. — Он доставлял продукты в лучшие рестораны Кантона и знает все о гигиене и обработке мяса.
Чиновник барабанит кончиками пальцев по груди, словно пытается выпросить ответ у оракула, скрытого под жилетом и рубашкой. Но взгляд из-под опухших век выдает его. Он ни к кому не обращается, не раздумывает — он просто тянет время. Может, ему нравится удерживать их здесь, но скорее всего он думает о чем-то другом. Наконец чиновник вздыхает.
— Но у вас нет капитала. Ни одной кроны.
Он не смотрит на Саня. Только иногда вздергивает голову и бросает короткий взгляд на Ингеборг, а потом снова пялится в одну точку на стене где-то между плечами посетителей.
— Это невозможно по закону, — говорит чиновник. — У него нет ни гражданства, ни лицензии. Если бы вы могли показать хотя бы один из документов, быть может, мы бы пересмотрели решение.
— Но как Саню получить лицензию, если для этого требуется гражданство? — спрашивает Ингеборг. — И как ему получить гражданство, когда мы даже не можем узнать, что для этого требуется, помимо многолетнего трудового стажа в Дании?
Сань давно уже перестал прислушиваться и пытаться понять, о чем идет речь. Он просто сидит, выпрямившись на стуле и положив ладони на колени. Ждет не дождется, чтобы наконец уйти отсюда. Из окна видна стена здания цвета охры. Между двумя высокими окнами в рамах квадратиками развевается датский флаг. За стеклами просматриваются очертания двух людей в профиль, обращенных лицами друг к другу. Они не разговаривают, а сидят, склонив головы, видимо, в каком-то кабинете.
Они с Ингеборг ходили по разным инстанциям, окунулись в море различных требований и правил, заполняли документ за документом в надежде получить разрешение на открытие ресторана. Теперь Саня начинает тошнить, стоит только переступить порог очередной конторы. Письменные столы, кипы бумаг и архивные ящики напоминают ему о том, как месяцами он стучался в двери чиновников в Кантоне, чтобы узнать о судьбе брата и отца. Но именно поэтому ему так важно открыть этот ресторан. Чтобы почтить отца и семью, к которой он так и не вернулся и членов которой из осторожности не называет по именам. Но каждый раз, когда он пробует высказать свою мечту, он словно стучится лбом о стену. Даже Ингеборг перебивает его. Сань улавливает едва ли десятую часть того, что произносят окружающие, но в чиновничьих стенах он не понимает ни слова. Однако по тону произносимых слов нетрудно догадаться, что везде говорят одно и то же с небольшими вариациями. Он слышит, как Ингеборг отвечает снова и снова, и ей опять задают те же самые вопросы, предъявляют те же самые невозможные требования, словно хотят выдавить необходимые документы из их пор вместе с потом. Или хотят выжать их как лимоны, чтобы они наконец бросили свою затею. В некоторых кабинетах им даже не предлагают присесть — они и глазом моргнуть не успевают, как их выставляют за дверь. Вот и этот чиновник, очевидно, потерял терпение: во всяком случае, две половинки его лица складываются наконец в одно целое — раздраженную гримасу.
— Я могу потерять работу, — говорит он сердито. — Хотите, чтобы я оказался на улице со своей семьей?
— Нет, — говорит Ингеборг. — Но, возможно, это хоть что-то изменит.
Сань думает совершенно о другом. После любви с Ингеборг он лежит, вытянувшись на матрасе, и его одолевает тоска — такая очевидная, что он ощущает ее физически. Прислушивается к ровному дыханию Ингеборг, иногда покуривает сигарету и обнаруживает, что рука у него трясется, как у алкоголика. Чтобы справиться с собой, втягивает воздух через нос, медленно и глубоко, и всякий раз напрасно. Потому что он сходит с ума от тоски по аромату земли и травы, по воздуху, которым он дышал, когда сидел под деревом у реки, наблюдая за черепахами на ветке, торчащей над черным зеркалом воды. Вот он идет по лугу с мешком за спиной и в мешке скребутся черепахи; он слышит, как стукаются друг о друга их панцири: клинг-кланг. Он думает о матери и братьях с сестрами, которые ждут его дома. О том, как они живут без него.
  
Ингеборг трогает его за рукав, и Сань понимает, что пора уходить. Он встает, идет к двери и оборачивается. Чиновник поднимает взгляд от бумаг, удивленный, что Сань все еще здесь. На мгновение кажется, что вот-вот удастся заглянуть под маску и понять, кто же такой на самом деле этот человек. Но нет — маска приросла к его лицу. Непробиваемая, как стены высоких зданий этого города. Сань бессилен перед датской бюрократией. Он отводит взгляд от чиновника и следует за Ингеборг.