Другая ветвь

— Где мы? — спрашивает мальчик.
Сань не отвечает, но спускается из повозки на землю. Они в какой-то аллее. Сань видит нечто, что сначала принимает за арку ворот, ведущих в длинный холл с колоннами. Но тут он понимает, что сцена и колонны перед ним нарисованы, как и пейзаж на задней стене. Он поворачивает голову и замечает черное здание с луковичным куполом в конце аллеи.
  
Хуан Цзюй встает перед господином Мадсеном Йоханнесом и вздергивает подбородок.
— Где мы?
— Там, где вы будете жить, — говорит господин Йоханнес и идет по дорожке.
Когда он поворачивается к ним спиной, один из китайцев вытягивает руку и касается дерева, чтобы убедиться, что оно настоящее.
Они находятся в саду, похожем на парк, с подстриженными кустами и деревьями. Здесь пахнет иным миром. Сань оборачивается. На расстоянии пары метров за ними идут те самые люди из повозок. Сань узнает кучера, человека с керосиновой лампой с пирса и мужчину в кепке с подножки. Они идут враскачку, не глядя по сторонам и не сводя глаз с китайцев. Китайцы движутся гуськом посередине широкой дорожки, освещенной круглыми газовыми фонарями. Дорожка вьется между деревянными торговыми палатками, сценами, скамейками, цветными шарами, висящими, будто огромные фрукты, и нечитабельными афишами с потрепанными изображениями певцов и артистов. Ци подобрал с земли зазубренный лист и несет его перед собой на ладони. Он подскакивает на месте, когда они сворачивают за угол и видят черную свинью, замершую в прыжке. Рядом — белая лошадь с торчащими ушами и оскаленными зубами, еще одна черная свинья и снова белая лошадь; в глазах фанерных животных, как кажется, сверкает безумие. Сань говорит Ци, что это карусель.
— А львы тут тоже есть? — шепчет Ци. — Живые львы?
Сань чувствует бедром плечо мальчика, пока они идут дальше.
— Нет, — отвечает он. — Тут нет живых львов.
— А живые тигры?
Сань качает головой. Возможно, мальчишка задает вопросы, чтобы понять, что происходит, — используя метод исключения.
— Живых слонов здесь тоже нет, — на всякий случай заверяет Сань.
Ци серьезно кивает.
Тут китайцы начинают показывать пальцами, некоторые посмеиваются в недоумении. Пузырек нервного смеха распирает и горло Саня. На фоне неба вырисовывается черная пагода. То есть пародия на пагоду. Сань пялится на нее. Это совсем не то сооружение, при виде которого китаец почувствовал бы себя дома. Оно больше похоже на что-то неясное из сна, когда понимаешь, что все происходящее — сон и есть.
Господин Мадсен Йоханнес останавливается и поворачивается к ним. Он поглаживает усы, соединяя большой и указательный пальцы под носом, а потом разводя их движением вниз — раз за разом, пока все китайцы не собираются вокруг него. Те мужчины из повозок становятся позади. Мадсен Йоханнес широко разводит руками.
— Добро пожаловать в Данию, — говорит он. — Добро пожаловать в Копенгаген. И добро пожаловать в Тиволи.
Он тычет себе за спину.
— Китайский городок. Как дома. Здесь вы будете жить.
Их отводят к участку, окруженному решетчатой оградой, вдоль которой высажен подстриженный кустарник. Над входом висит большой поперечный плакат. Китайцы не могут прочесть, что на нем написано, и не знают, как себя вести, когда двое мужчин открывают ворота и запускают всех внутрь. Дорожки ведут к новеньким домикам, похожим на бараки. Подобно пагоде, что осталась за их спинами, домики должны быть «китайскими», но точно не таковы.
Сань и Ци бродят между пустыми домиками, пагодами и павильонами. Сань пробует прочитать одну из свисающих вниз табличек с иероглифами, которые уж точно должны быть китайскими. Но они не складываются в слова и настолько же непонятны, как местная горизонтальная письменность, состоящая из знаков, напоминающих отпечатки куриных лап.
Хуан Цзюй занят распределением китайцев по домам. Рядом с ним факир Жи Жуй Сюонъ. Саня и Ци поселяют в небольшой домик вместе с семьей из Кантона. Комната поделена посредине занавеской из одеяла. Сань касается стены. Она грубо обстругана и полна заноз. Пол пахнет свежей древесиной и прогибается скрипя, когда Сань устраивает себе и Ци уголок для ночлега.
— Останешься со мной? — спрашивает мальчик.
— Останусь, — кивает Сань. — Тебе удобно?
Ци молча смотрит на дверь. Перед Санем вырастает мужчина из Кантона.
— Я дежурю первый, — говорит он.
Сань разглядывает его с пола. Похоже по выговору, что из деревенских.
— Не думаю, что нам что-то угрожает.
— Откуда тебе знать? Нас тут заперли.
Сань озирается по сторонам.
— Ты прав. Разбуди меня.
Мужчина кивает и уходит.
Сань переводит взгляд на Ци — тот уже спит, прижавшись к его боку.
«Чэнь мог бы лучше позаботиться о нем», — думает Сань.
Старший брат, Чэнь, работал на бойне с отцом, а делом Саня было доставлять животных — еще живых, мертвых или разделанных — в кабаки, рестораны и дома богачей. Он любил поездки в рестораны: ему нравилось заходить на кухню и вдыхать ароматы готовящейся еды, наблюдать за быстрыми движениями поваров и суетой вокруг. Нравилось стоять в дверях и смотреть на посетителей, сидящих за столиками, уставленными дымящимися блюдами; гости разговаривают, смеются, едят и пьют — открытые радостные лица, совсем не такие, как у людей на улице.
У них мог бы быть свой семейный ресторан «У Вун Суна». Маленький, всего три-четыре столика со скамейками. Несколько раз Сань осмеливался заговорить об этом, но отец всегда обрывал его: «Пусть регент будет регентом, министр — министром, отец — отцом, а сын — сыном». Чэнь унаследовал от отца плотное мускулистое телосложение, насмешливое выражение лица и даже его манеру смеяться и молчать. Сань же вырос худым, выше всех ростом в семье, и он любил напевать песенки английских моряков.
Пыль от свежеструганного дерева щекочет у Саня в горле, но он сдерживает кашель, чтобы не разбудить мальчика. Когда он поднимает голову, она кажется бесконечно тяжелой. Он устал, перед глазами все плывет. Стоит закрыть их, и в одно мгновение он оказывается за городом своего детства. Река искрится на солнце, Сань сидит на корточках, опустив кончики пальцев в воду, в тени хвойного дерева. Другое дерево давно уже сдалось и легло в медленно текущую реку. Иголки смыло с блестящих, словно отполированные плашки махагони, веток. На стволе в солнечном свете неподвижно застыли четыре черепахи, будто чайники выстроились на полке.
Сань знает, что искусство в том, чтобы схватить черепах не слишком рано и не слишком поздно. Если сделать это слишком рано, то, пусть черепахи и медлительны, они тут же поплюхаются в воду мокрыми камнями. Если же промедлить, они насторожатся или же станут нетерпеливыми, возможно, потому что успеют проголодаться, раз — и нырнут под воду при малейшем движении. В какой-то момент, если понаблюдать за ними, они на мгновение забывают, что они — черепахи. Сань не мог бы точно сказать, когда это происходит: он может измерять время только по отношению к себе самому Для него благословенный момент наступает, когда мысли не просто лениво текут в голове, но как будто растворяются, превращаясь в бессвязные обрывки цветов и картинок, скользящие по краю сознания.
Сань поднимается, ступает в прохладную воду, делает пару бесшумных шагов и кладет в мешок первую черепаху. Ни вторая, ни третья не успевают среагировать и отправляются следом за первой. Четвертая черепаха вытягивает шею и отталкивается от ствола, но он успевает поймать ее за панцирь. Лапы беспомощно загребают воздух. Сань опускает ее в мешок к трем остальным и выбирается на берег, держа ношу в вытянутой руке. Он привязывает мешок к тенистой ветви дерева. Отец не будет удовлетворен добычей, но Сань притворится, будто сплоховал. И отец, и Чэнь поверят ему.
  
Он ложится в высокую траву. Ему слышно, как стукаются друг о друга панцири, как черепахи царапают грубую ткань мешка. Закрывает глаза и думает, что черепахи лежат вповалку в темноте, царапаются и кусаются, пытаясь спастись, но уже поздно: у них не осталось и шанса освободиться.