Другая ветвь

У Саня появились новые друзья, мужчины. Они его товарищи, хотя он не разговаривает с ними и даже не знает их имен. Он движется целеустремленно, медленно и бездумно по улицам, которые становятся все грязнее и запущеннее. В этой части Копенгагена — сплошные узкие переулки с домами-развалюхами: в стенах трещины шириной с ладонь, разбитые окна с разрушенными водоотливами забиты досками, а крыши просели между сгнившими стропилами. Здесь воняет, неровная мостовая едва видна под горами мусора, осыпавшейся штукатуркой и экскрементами. Водосточная канава забита грязью. Сань говорит себе, что это тоже символично, но тут же поправляет себя. То, что он собирается сделать, — за гранью высокого и низкого. Сама природа этог о притягивает к себе.
  
Сань видит кафе «Владивосток», но это не он подходит к зданию на углу Вогимагергаде и Стор Бреннсгреде. Это делает никлю, вот что важно. То, что это мог бы быть кто угодно. То, что это именно он, — случайность.
Мимо него проходит мужчина с бутылкой мэлкетодди в руке. Из недр кафе доносятся крики и пение, звон разбитого стекла; кто-то орет во все горло, требуя немца Оте — официанта. Сань не заходит в зал, а поднимается по лестнице, уже чувствуя знакомую смесь возбуждения и спокойствия. Внезапно он застывает на полдороге. Лестничный пролет не освещен, но света снизу, от двери, достаточно, чтобы выхватить из полумрака отлакированную подошвами до блеска поверхность ступени. Он все еще может повернуть назад. Отсюда до Хальмторвет дальше, но она все еще там — холмистый пейзаж из сена и соломы. Единственно правильным решением будет поступить именно так. Сань знает это, и все же праведный порыв странно слаб, словно исходит от умирающего. Человек же всегда стремится к жизни, как насекомое — к свету, поэтому Саня несет дальше. Он не замечает последних шагов до лестничной площадки, где стучит четыре раза в неприметную дверь, крашенную облупившейся зеленой краской. В щелке показываются глаз и кончик носа; кивок — и Саня запускают внутрь. Он направляется прямиком к склонившимся над столом фигурам и присоединяется к ним. Когда он садится за стол, его охватывает сдержанное удовлетворение. Он на мгновение закрывает глаза, чтобы насладиться им.
В желтом свете лампы набухшие вены пересекают лоб, словно две извивающиеся параллельные реки, пока не упираются в кустистые брови. Мужчина не отрывает взгляда от карт в сильных руках. Сань ищет ответа на его лице, но ассоциация с реками наводит его на мысль о писчих принадлежностях и тем самым напоминает ему о том, кто он такой. Сань с трудом поворачивает голову и смотрит на окна в другом конце помещения. Темно-синие шторы, как всегда, задернуты, но дрожащая полоска света под ними исчезла. Щели между шторами заполняет чернота, значит, сейчас вечер, возможно, ночь. Сань понятия не имеет о том, сколько времени прошло с тех пор, как он сел за стол. Он не отлучался от стола ни разу: ни чтобы помочиться, ни чтобы подышать свежим воздухом или пропустить стаканчик в кафе. Сань смотрит на лица, освещенные лампой. Плотный хорошо одетый мужчина умирает от жары. Повесил пиджак на спинку стула, рубашка под шелковым жилетом насквозь промокла от пота, даже накрахмаленный воротничок, кажется, уже размяк, а дорогая сигара расползается от влаги. Рядом с ним сидит старик в холщовой одежде и деревянных башмаках. У него узкие глаза, мокрые губы, а щека подергивается от глаза до уголка рта. Старик безостановочно курит трубку, воняющую дешевым табаком. Вот взять хотя бы этих двоих. Все равны. И Сань в том числе. Он не может открыть ресторан в Копенгагене, но он может сидеть за этим столом, пока у него есть деньги. Он говорит сам себе, что в этом месте он забывает, насколько отличается от всех. Здесь он не чувствует, что хуже других. Это он им должен, говорит сам себе Сань, и видит, как его руки выталкивают на середину стола все деньги, что лежат перед ним. Он ставит на кон всё.
Ингеборг бросила в печку купюры, полученные от мужчины, с которым он сидел за игровым столом в новогоднюю ночь, будто уже тогда предчувствовала, что эти деньги будут стоить им гораздо больше, чем они могли себе представить. Но она не знала, что тот мужчина дал Саню еще и записку, в которой значились адрес и время. Это была вилла во Фредериксберге. Его там ждали. Через некоторое время Сань понял, что его пригласили, потому что он, видимо, приносил мужчине удачу. Саню нужно было просто находиться поблизости, собирать окурки его сигар и наполнять бокал мужчины вином. Сань не вмешивался, но быстро научился игре, следя за очередностью карт и переходом денег из рук в руки.
Однажды вечером мужчине необычайно везло. Когда они выходят на улицу, залитую луной, он возбужден, пьян и дарит Саню невероятную сумму денег. Сань вежливо отказывается, настаивает, и все кончается тем, что мужчина запихивает деньги ему за пазуху. Сань вытаскивает наружу одну купюру за другой. Здесь более чем достаточно, чтобы оплатить квартиру на год вперед, и все же при виде денег он не чувствует ничего, кроме бессильного гнева. Когда мужчина уезжает на дрожках, Сань поворачивается и возвращается обратно. Кладет деньги на стол, и ему разрешают за него сесть. Когда Сань уходит утром, он так же беден, как когда пришел сюда. Идет домой через Копенгаген, словно паря над землей, а в голове у него легко и пусто. Он не может понять, сознательно или нет спустил все за несколько часов.
Но уже в новогоднюю ночь с Санем, стоявшим за спинкой чужого стула, что-то случилось при виде карт на столе и в руках сидящего перед ним мужчины, которые тот держал, словно букет цветов. Случайность и предопределение — с одной стороны, и наша реакция на них, все то, что мы говорим или делаем, — с другой. Ритм, возникающий между первым и вторым. Азарт при виде карты, скользящей по полированной махагоновой поверхности стола в прокуренном помещении, пока эту карту не перевернут и она не откроет свое значение.
Букет в руках. Этим вечером он выигрывает. В какой-то момент перед Санем лежит целая куча денег. Он позволяет себе помечтать обо всем том, что купит для Ингеборг. С завтрашнего дня она станет спать в настоящей кровати с матрасом и балдахином. Его воображение рисует, как Ингеборг идет по «Магазин дю Нор» и очищает полки, а он, улыбаясь, стоит у прилавка. Он видит ее перед собой в великолепных платьях. В какой-то момент он даже дарит ей половину замка. Теперь он не сможет купить даже соломинку.
Сань смотрит скорее на собственные руки с разведенными пальцами, лежащие на столе, чем на те карты, что открывает противник. Он поднимает взгляд и обводит глазами лица игроков, сидящих за столом, понимая, чего ему уже не хватает. Отсутствия. Возможности забыться, когда ни место, ни время, ни собственное существование не имеют значения. Он понимает это, потому что только что проиграл и снова вынужден быть не кем иным, как Санем Вун Суном, осевшим в Копенгагене. Он чувствует прикосновение спинки стула к лопаткам, когда откидывается назад. Оглядывается по сторонам и поражается, насколько голым выглядит помещение. Неровный деревянный пол, стены в пожелтевших обоях в бежевую полоску, свисающая с потолка лампа. Он видит отражение стола в стоящем в углу зеркале. Сань напрягает глаза, но не может разглядеть себя среди игроков. У него кружится голова, к горлу поднимается тошнота. Проходит мгновение, и он понимает, что в комнате два стола. Другие люди играют за столом, идентичным его собственному. Единственная разница в том, что за одним из них сидит, откинувшись на спинку стула, китаец, которому сейчас придется выйти из игры. Он слышит собственный хриплый голос:
  
— Который час?
— Половина третьего, — звучит ответ.
Сань кивает и поднимается на ноги. Ножки стула скребут по полу, он бредет через комнату, бессильно пошатываясь, но никто не смеется у него за спиной. Правая рука хватается за ручку двери, та распахивается, но он удерживает хватку, и наконец ему удается закрыть дверь за собой. На лестнице на удивление холодно.
Ингеборг Даниэльсен. Он произносит ее имя, слово читая его на дверной табличке.