Другая ветвь
Она входит в квартиру, посматривая на свои руки и удивляясь, как это она одновременно смогла удержать и ведро, и ребенка. Сань отворачивается от окна, но Ингеборг не поднимает глаз. Сначала ставит ведро у жарко полыхающей печки, а после короткого колебания кладет сверток с младенцем на кровать.
— У тебя родился ребенок, — говорит она, подходя к окну.
Кажется, ее удивляет, что Копенгаген все еще там, внизу. Темный след, оставленный демонстрантами, постепенно исчезает под тонким слоем снега. Она чувствует взгляд Саня на своем лице, но сама не может смотреть на него.
Он не подходит сразу к ребенку. Скользит вокруг стола и садится на корточки перед печкой, подбрасывает в нее пару щепок и смотрит в огонь, потом наливает воду из ведра в чайник и ставит его кипятиться. Подготавливает чайные листья, кувшин, чайнички, мисочку. Сгибается, заходясь в кашле.
Ингеборг уже забыла, как выглядела эта девушка. Она никогда не сможет узнать ее на улице. Помнит только мокрые бегающие глаза и покрасневший кончик носа. Она понятия не имеет, как выглядит ее тело, упрятанное под многими слоями одежды. Ингеборг тошнит, когда она представляет Саня голым рядом с другой женщиной, и все же она не может остановить поток мысленных картинок. Она видит его голову между незнакомых бедер, чужие пальцы на его косичке и белый зад, который раз за разом скачет на нем, видит, как чей-то взгляд блуждает по его безволосой золотистой груди, поднимается по тонкой шее к красивому напряженному лицу с закрытыми от наслаждения глазами.
— Как ее зовут? — спрашивает Ингеборг.
— Это мальчик, — говорит Сань.
Ингеборг слышит, как Сань моет руки, и видит уголком глаза, как он приближается к кровати. От ее дыхания на стекле появился большой запотевший овал. Она задерживает выдох, пока ребенок не испускает кудахчущий звук, от которого губы Ингеборг невольно растягиваются в улыбке. Она улыбается, чувствуя, как по щекам бегут слезы.
Она плачет, потому что понимает: ничто не будет так, как она мечтала. Но есть и другая причина для слез. Она плачет еще и от облегчения. Ее просто распирает от счастья. Никогда еще она не чувствовала себя настолько живой и свободной, как в этот момент.
Ей вспоминается кошмар, который она пыталась забыть и который неясной тревогой затаился в теле. Ей снилось, что она проснулась от жуткой боли внизу живота. Она не стала будить ни Саня, ни Теодора, ни Дортею Кристину, ни других членов семьи — в ее сне они жили все вместе — и с трудом добралась до туалета во дворе. Когда она уселась и задрала нижнюю рубашку, между ее бедер высунулась пара окровавленных когтей. Она закричала, и из нее вылезла слепая покрытая чешуей голова. Чем громче она кричала, тем дальше тварь проталкивалась наружу.
Когда они с Санем любили друг друга, что-то в ней противилось этому. Вот почему она прибегала к уловкам до, во время и после соития. Она боялась забеременеть. В ее голове гремели слова: нельзя смешивать расы. Ей все уши прожужжали об этом. Что это все равно что смешивать воду и растительное масло; хуже, от этого родятся дегенераты со слишком короткими руками и ногами или вовсе без них, с молочно-белыми глазами, обрубком языка во рту и изуродованными половыми органами. Когда она читала об этом, то начинала думать, что ее живот просто взорвется. А на заднем плане маячила установка, полученная от Теодора, Генриетты и всех остальных: твоя цель — матка. По большому счету все, для чего ты живешь, — это роды. Без них ты — ничто.
Они заставили ее бояться, что она родит чудовище. Теперь на ее кровати лежит ребенок. Ингеборг чувствует: несмотря на тоску по рухнувшей мечте, в ней растет желание — она хочет Саня всего и полностью. Они лгали — Сань доказал обратное. Своим особым, противоположным способом. Который понимает только она. Она может положиться на него.
66
— Откуда ты знал, что это мальчик?
— В моем роду тысячу лет первым рождался мальчик.
— Это твой ребенок. Ты должен дать ему имя. Китайское имя.
Он думает о своем брате, о Чэне. Но нет. У ребенка должно быть датское имя.
— Давай выбери уже что-нибудь. Сейчас, Сань.
Он бы хотел, чтобы у него самого было такое легкое дыхание.
— Оге.
— Оге? Почему?
— Я проходил мимо таблички. На ней было написано: «Оге». Хорошо?
— Хорошо, что Оге спит.
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
Фредериксхавн, 1906–1909 годы
67
Мерные удары колокола разносятся над водой, и Ингеборг пытается сделать глубокий вдох. Есть какое-то чувство свободы в том, что она не знает, что это за колокольня. Она видит длинный шпиль в окружении еще четырех, поменьше; серый шифер на крышах влажно блестит. Красивая церковь с арочными окнами стоит на невысоком холме, при таком освещении кажется, будто она песочного цвета.
На письмо ответила Ингеборг. Она не знает, как долго Сань носил его в кармане. Письмо написал человек, который выкупил гостиницу, и теперь он предлагал Саню работу. Единственное, что она смогла выпытать у Саня, — он познакомился с этим человеком в кабаке. В письме она назвала себя «невеста Саня Вун Суна». Через три недели пришел ответ. Их с радостью примут. Сань сможет тут же начать работать кельнером.
Ингеборг замечает приземистую белую башню с бойницами и красной черепичной крышей. Скаты крыши — как у пагоды. Башня расположена ближе к воде, чем церковь. По обе стороны от нее тянутся высокие и узкие деревянные сараи, а дальше открывается вид на городок. Слева — длинный холм, который вскоре остается позади, и небольшие озера.
Пароходик, приближающийся к пристани, подбрасывает на волнах, и она опускает взгляд. Все, что они взяли с собой, лежит перед ними, прикрученное веревками к палубе.
На скамье рядом с Ингеборг крепко спит Оге, запеленатый в одеяло. Его закрытые глазки похожи на щели, черная челочка лежит на лбу косым шлемом. Этот мальчик — ее доказательство. Сань пожертвовал всем ради нее, но и она принесла жертву Ради Саня. Тут еще и другое. Ингеборг самой трудно в это поверить, но присутствие Оге неожиданным образом успокаивает ее. Каждый раз, когда она нянчит мальчика, грусть медленно, будто дым, наполняет все ее существо, но в то же время она Чувствует облегчение и душевную полноту, от которых на гу ах появляется улыбка. Так не должно быть, но этот совершенно чужой для нее ребенок — доказательство того, что именно это и есть ее жизнь.
Ингеборг поднимает глаза. Она надеется, что здешний свежий воздух будет полезен здоровью Саня. В последние полгода ему становится хуже и хуже. Каждое утро начинается с ритуала кашля, словно его легкие так же хрупки, как его тонкие запястья.
Ингеборг никогда раньше всерьез не думала об этом — что можно уехать из Копенгагена и начать жизнь заново, в совсем другом месте. И вот теперь они приближаются на пароходике к незнакомому городу. Она сидела с картой на коленях и вела пальцем от Копенгагена через все королевство в землистобежевых тонах, от города к городу, отмеченных пустыми кружочками, а кружочки эти соединены между собой разветвленной сетью черных линий. Названия некоторых городов ей знакомы, но о большинстве она никогда даже и не слышала. Через Зеландию, через весь Фюн и Ютландию. Суша окружена водой, фьорды и озера обозначены короткими голубыми линиями, голубые круги и спирали похожи на отпечаток пальца. А ее палец продолжал движение вверх по Ютландии, почти до самого края карты. На побережье, у моря, название города — Фредериксхавн.
Ингеборг медленно моргает. Другой город. Так легко. Здесь те двое не будут стоять в каждой подворотне. Здесь никто не знает, что Оге не ее ребенок. Пустой кружочек, который ты сам можешь заполнить.
Порт похож на каменные клещи: два внешних мола словно пытаются схватить корабли и затащить в укрытие, спрятать от морской стихии. Ингеборг передается облегчение, охватившее пассажиров на борту: они говорят оживленнее и оглядывают свои пожитки — теперь у них есть уверенность, что путешествие завершилось благополучно. За первым рядом огромных валунов гавань разделена длинными каменными молами на несколько заводей, где покачиваются на воде суда. Пароходик скользит мимо леса мачт: рыболовецкие катера, кечи, йолы, рыбовозы и почтовые лодки. У берега на воде лежат бревна, похожие на крокодилов в африканской реке, — Ингеборг как-то видела картинку в книге. Вскоре она уже может разглядеть людей за работой. В одном месте не менее дюжины мужчин вытаскивают на сушу парусник, осторожно вращая колесо огромной лебедки. В другом — строят новое судно, опутанное лесами, поддерживающими узкую платформу, по которой вдоль борта движутся рабочие. Корпус корабля из изогнутого и обструганного светлого дерева чем-то напоминает человеческие ребра.