Другая ветвь
Пунь качает головой, и его голос звучит почти мягко:
— Ты древен, Сань Вун Сун. И одновременно безнадежно молод.
75
— Как оно называется? — кричит Оге.
— Белка, — отвечает Ингеборг.
— А по-немецки?
Ингеборг просто пожимает плечами, чтобы не разбудить Герберта, спящего на скамейке рядом с ней. Дети бегут за белкой гуськом: сперва Оге, потом Соня и, наконец, Арчи, бесстрашно ковыляя в паре метров за двумя старшими. Пять, четыре и два года. Каждый раз, когда белка легко подпрыгивает над травой, Соня испускает радостный крик. Ингеборг улыбается, косится на Герберта и переводит взгляд обратно на возбужденно охотящихся за зверьком детей. Это большая серая белка, каких Ингеборг никогда не видела в Дании. В ярком солнечном свете парка кажется, будто ее торчком стоящие уши полыхают как пламя. Животное привыкло к людям, и кажется, что оно подыгрывает детям. Поджидает их на задних лапках со склоненной набок головой, пока они не приблизятся на пару метров. И серией длинных прыжков снова увеличивает расстояние между собой и ними.
Наконец белка быстро и ловко взбирается на большой дуб и исчезает. Ингеборг слышит, как ее когти царапают по коре, а Соня визжит, словно надеется, что белка разожмет лапки и упадет.
Ингеборг закидывает голову и смотрит вверх на кроны деревьев. Листва дрожит, цвет листьев меняется с прозрачного светло-зеленого до темно-зеленого и черного, они непрерывно шелестят, словно далекий прибой. Внезапно она понимает: природа напоминает нам, что значит оставаться человеком, независимо от ситуации.
— Белка живет им [16] дереве? — это спрашивает Оге, стоя перед скамейкой.
— Да, наверняка она сделала себе домик в дупле. Там она хранит орешки.
— Для вас [17]?
— На зиму.
— Вас будет зимой?
— На деревьях не останется больше орехов.
— Ин Берлин тоже будет зима?
— А ты не помнишь, что было в прошлом году?
Оге качает головой. Соня сует Герберту свою куклу в белом чепчике на длинных темных кудряшках, а Арчи вскарабкался на скамейку и прилег, прижавшись к Ингеборг. Он трет кулачками глаза. Над ними раздается громкое щебетание птиц.
— Наступит зима, — говорит Ингеборг, — но не такая холодная, как в Дании.
— А белка живет им этом дереве? — спрашивает Оге.
— Дерево — это ее дом.
Оге кивает, наклоняется и подбирает камушек. Он подбегает к дереву и стучит им по стволу.
— Зо я ее кенне! [18] — кричит он.
Оге говорит на смеси датского и немецкого, сам того не замечая. Во многом он тот член семьи, которому удается объясняться лучше всего. Он бесстрашно бросается во все новое, в том числе в язык. Оге сложен иначе, он пухлый и без изящества, у него темное щекастое лицо. Только глаза пошли в Саня. Случается, Ингеборг дает Оге вести разговор, когда они на рынке. Он беспечно болтает, и часто торговцы не могут устоять перед мальчиком, так что они покупают овощи со скидкой. Это многое значит, потому что им приходится делать покупки и для дома, и для ресторана. Ингеборг ограничивается тем, что стоит, положив ладони на плечи сына, и молча улыбается, будто ей отрезали язык.
Ингеборг должна признаться: что-то в ней радо возможности сложить с себя ответственность. Она будто собирает воспоминания о тех моментах, когда она ничего не понимает, или когда не понимают ее, или когда ей отказывают. Это словно альбом, который она может достать и листать с усмешкой на губах. Сань пожертвовал всем ради Ингеборг, теперь она жертвует всем ради него. Когда они уехали во Фредериксхавн, она покинула родной город. Когда они переехали в Берлин, она оставила свою страну и свой язык. Теперь ей приходится терять и бросать все.
Чем более чужим кажется Берлин, тем лучше. Она указывает на отклонения и различия со странным чувством удовлетворения. Зима тут другая, Оге, помнишь?
Трое пожилых мужчин в темных костюмах проходят мимо лавки, не замечая ни Ингеборг, ни детей. Они идут, заложив руки за спину и ссутулившись, погруженные в беседу на тарабарском языке, совсем не похожем на немецкий. В этом смысле народный парк Вильмерсдорф тоже не похож на Сендермаркен и другие парки Копенгагена или Плантаген во Фредериксхавне. Здесь прогуливаются самые разные люди. Здесь другие породы деревьев и кустов, другой вид белок, другое освещение и другая форма скамеек. Над сухой землей дорожки поднимаются пыльные облачка, поднятые ногами стариков.
И прежде всего, Берлин больше. В этом городе живет столько же народу, как в целой Дании. Здесь множество разных национальностей, как те трое мужчин, которые теперь — всего лишь три темные точки на длинной прямой дорожке, ведущей через Вильмерсдорф. Здесь постоянно раздается речь, которую Ингеборг не может узнать: русский, польский, идиш и бог знает что еще. Улицы здесь длинные и извилистые, а покрытие асфальтовых дорог напоминает Ингеборг глазурь на торте; кажется, они созданы, чтобы все что угодно без труда катилось по улицам на высокой скорости: машины, конные повозки, дрожки, велосипеды.
Весь город сияет чистотой. Тут нужно спуститься в самый низ подвальной лестницы, чтобы найти хоть соломинку. Конские яблоки едва успеют упасть из-под хвоста, как их уже убирают, и все уличные фонари ярко сияют, словно жемчужины на нитке. Дома здесь выше, а внутренние дворы-колодцы такие узкие, что свет достает до их дна только в летние месяцы. В домах много маленьких квартир, но они в лучшем состоянии, чем в Копенгагене.
В Берлине пахнет жизнью, но тоже иначе. Здесь аромат сильнее, прянее и беспорядочней. Когда фабрики закрываются, улицы чернеют от людей, которые толпой валят из ворот. Когда Ингеборг впервые увидела это, она подумала, что толпа спасается от пожара или природной катастрофы, но люди смеялись, курили и весело перекрикивались.
Ингеборг обнаруживает Siegessaule [19] перед зданием Рейхстага. Если стоять к ней слишком близко, то не видно позолоченную фигуру на вершине, настолько колонна высока. Это богиня победы с крыльями и в шлеме с перьями, она держит лавровый венок и копье. Ее воздвигли в память победы немцев над датчанами. Более чужого еще поискать! Ингеборг несколько раз проходит мимо колонны, которую видно издалека, когда гуляет вдоль реки Шпрее.
Она жалеет, что дома не осталось никого, кому можно было бы писать письма, так у нее чешутся руки. Вместо писем она начинает вести дневник. Старательно выводит строчки, но редко пишет о том, что чувствует. Ее записи напоминают список покупок. Описание этой «Зигесзойпе». Семьдесят метров в высоту. Золотая, бронзовая или позолоченная. Круглое основание с колоннами. Возведена в честь победы Германии над Данией в 1864 году. Примечание: на вершине стоит женщина.
Потсдамерплац. К югу гостиницы, рестораны и кафе. Роскошь и помпезность со всех сторон. Все эти широкие длинные лестницы, ведущие к колоссальным зданиям. Гранд-отель «Бельвю». Отель «Палас». «Фюрстенхоф». Гранд-отель «Эспланада». На углу Кенигтретерштрассе и Кетенерштрассе строят «Ханс Потсдам» — дворец развлечений. На площади находится вокзал. В Берлине есть метрополитен, У-бан. «У» значит подземный. Так и есть, поезд идет под землей. Тут тоже есть примечание: вспотели руки и сердце колотилось, когда мы ехали на метро в первый раз. Дети ехали молча, но с глазами по полтиннику.
До переезда Ингеборг плохо представляла себе, что их ожидает в Берлине и что ожидает ее саму. Теперь это становится для нее чем-то вроде определения, что значит быть живой: поднять глаза и оказаться в месте, которое никогда раньше себе не мог вообразить.
Сейчас Ингеборг находится в чужом парке, который для нее уже не такой чужой. Арчи почти заснул у нее под боком. Соня сжимает в объятиях свою куклу. Оге бросает на дорожку камушки.