Другая ветвь

Позже в тот же день в «Копенгаген» заходит солдат. Он молод, строен и светловолос, с высокомерной улыбкой на губах, но выглядит пьяным, взгляд бегает, униформа грязная, а портянки свисают обрывками. Садится за ближайший столик и смотрит в окно с новеньким стеклом, не поздоровавшись с Санем. Пялится на улицу, сложив руки на столе перед собой. Сань уверен, что между этим солдатом и разбитым окном есть связь. Он ожидает, что солдат возьмет на себя ответственность за брошенный булыжник. Что попросит у него денег. Что достанет оружие и станет ему угрожать. Сань ожидает чего угодно, и, возможно, поэтому ожидание вскоре сменяется недоумением. Он понятия не имеет, что должно случиться. И невольно касается кончиками пальцев булыжника под прилавком. Рядом с камнем лежит острый кухонный нож. Сань с трудом вспоминает, как подростком посещал древний храм моряков в Кантоне. Над входом в него была надпись: «В море путешествуют по большим волнам». Морской шелковый путь начинался и кончался в том месте. Погруженный в мечты, он бродил вдоль яшмовых рельефов, изображающих корабли на пути в большой мир. Теперь Сань здесь, и каждое утро в течение многих лет он просыпается и некоторое время лежит неподвижно в тихом изумлении от того, что вот это его жизнь. «Но, возможно, все совсем не так», — думает он. Эта мысль заставляет его оторваться от прилавка и приблизиться к фигуре за столом.
  
— Чего желаете, господин солдат?
Солдат даже головой не ведет в сторону Саня.
— Могу ли я чем-то вам помочь, господин?
Молодой человек коротко фыркает, словно скоро с Санем и «Копенгагеном» произойдет что-то невероятно смешное.
— Господин желает есть или пить?
Краем глаза Сань видит свое призрачное серое отражение в новом стекле. Кажется, он слегка сутулится, как человек, который ожидает нападения. Тут он понимает, что солдат плачет. Сидит неподвижно: ни рот, ни плечи не шевелятся, но по щекам и подбородку беззвучно текут слезы и капают на форменный воротничок и на край стола. Солдат начинает говорит тонким, но твердым голосом. Кажется, будто он обращается скорее к своему нечеткому, почти расплывшемуся отражению в окне, чем к Саню. Многие слова Сань не понимает, но улавливает общий смысл. Солдат рассказывает об окопе где-то во Франции, полном грязи после осенних холодных дождей. Все его товарищи погибли. Враг продолжал бомбить окопы. Ряд разрывов посреди ночи обрушил стенки вокруг него, он выбрался из ямы и пустился бежать. Когда он наконец остановился и огляделся по сторонам, вокруг не было ни души. Он оказался на разбомбленной дороге и с рассветом пошел по ней. Никакому транспорту по этой дороге было не проехать, ее перепахало глубокими и широкими ямами, похожими на могилы. И тут он увидел дерево. Большое красивое дерево, листва которого еще не пожелтела. Оно стояло на том месте сотню лет. Тогда он понял, что между ветвями и листьями болтаются части человеческих тел. Там были ноги, руки, ступня, половина торса, голова. Куски человеческих тел будто росли на дереве. Он не знал, закинуло ли их на дерево, когда несчастных разорвало взрывом, или же кто-то сознательно развесил останки на ветвях ради устрашения и в качестве предупреждения. Он не хотел этого знать. Для него уже не было никакой разницы. Он больше ничего не чувствовал.
Сань заваривает чай. Он сосредоточивается на процессе, делает вид, будто заваривание чая в этот момент — самое важное в жизни. Солдат не шевелится, когда Сань ставит перед ним чашку. Пар поднимается к его лишенному выражения, залитому слезами лицу.
  
81
 
— На вкус как картоффельн, — говорит Арчи с набитым хлебом ртом.
— Пей чай, — отвечает Ингеборг.
Сань выходит из спальни и осторожно прикрывает за собой дверь. Ингеборг пытается поймать взгляд мужа.
— Как она?
Сань слабо улыбается и подходит к окну.
— Сколько это будет продолжаться? — спрашивает Оге.
— Ты о чем? — уточняет Ингеборг.
Оге задумывается с нахмуренным лбом и приоткрытым ртом.
— Когда мы снова сможем есть настоящий хлеб?
— Только в одном можно быть совершенно уверенным, — отзывается его отец от окна. — В том, что ничто не длится вечно.
Идет снег. Снежинки похожи на куриные перья, такие они большие и так медленно кружатся, не касаясь стекла. Когда Сань не в ресторане, он все больше времени проводит стоя у окна и наблюдая за происходящим на улицах Берлина. Кажется, будто он ждет кого-то, кого не видел с незапамятных времен. Близкого друга или родственника. С каждым днем он курит все меньше. Даже Пуню стало трудно добывать товары вроде рисовой муки и табака, а то, что продается из-под полы на черном рынке, стоит столько, что можно подумать, будто в маленьких серых пакетиках лежат золотые самородки. Ингеборг знает, что Сань тревожится, хотя он никогда ничего не говорит. Она никогда не встречала столь нетребовательного человека, как он. Само смирение, готовое принять все удары судьбы, но в то же время это смирение странным образом становится его щитом. Она рассматривает его черный силуэт, обрамленный танцующими снежинками за окном.
— Что ест белка в парке? — спрашивает Арчи.
— Ты о чем?
— Что, если кто-то украл ее орехи?
— Ты видел, как кто-то что-то украл?
Арчи пожимает плечами. Взгляд Герберта устремлен на стоящую перед ним пустую тарелку. Ингеборг переводит взгляд дальше, на Тейо, спящую в корзине из тростника рядом с креслом. Она меньше, чем были остальные дети в возрасте двух месяцев. Кажется, ей предстоит расти на однообразной пище и эрзац-товарах. Выдаются карточки на сахар, мыло, хлеб, яйца, сало, картошку. На уголь и керосин. Везде продают эрзац-варенье, эрзац-мед и эрзац-кофе. К счастью, Пунь все еще может раздобыть настоящий чай. Поговаривают, что нормы на товары будут урезать. На булку — с семидесяти до пятидесяти граммов. На хлеб — до килограмма шестисот граммов на неделю. Кажется, будто каждый новый день в Берлине появляются новые законы — и все с одной целью: ограничить личную свободу и питание. Нельзя делать этого, нельзя получить того. Тейо значит «драгоценный камень». Она родилась в год Зайца. Люди, рожденные в этот год, мирные, воспитанные и заботливые.
Соня в младенчестве была самой крупной, но сейчас от нее остались кожа да кости. Что Сань имеет в виду, говоря, что единственное, в чем можно быть уверенным, это в том, что ничто не длится вечно? Ингеборг знает, что, если спросит, не получит ответа. Этому может быть две причины, и она вечно колеблется, не понимая, какая из них истинная. То ли он скрывает от нее что-то, не говоря все, что знает, чувствует и думает. То ли ему просто нечего больше сказать, потому что речь идет о силах, гораздо больших, чем они двое, Сань и Ингеборг. О некоей судьбе, которую точно не определить. О чем-то, что делает слова ненужными, потому что все, что должно с ними случиться, давно уже предрешено. Ингеборг встает, звякает посуда.
— Вы трое, уберите со стола и вымойте посуду.
В спальне задернуты занавески. Она закрывает за собой дверь и дает глазам привыкнуть к полумраку, прислушиваясь. Ей приходится подойти ближе, чтобы расслышать слабое дыхание девочки.
— Мама?
— Это я. Думала, ты спишь.
Девочка не отвечает, и Ингеборг бросается к краю кровати, нащупывает маленькую руку.
— Соня, — зовет она.
Она дает девочке глотнуть воды, поддерживая ее голову. Даже шея пылает от жара. Рядом со стаканом для воды стоит еще теплая чайная чашка.
— Что делают мальчики?
— Моют посуду. Ты можешь им не помогать.
  
Соня не отвечает.
— Хочешь света и свежего воздуха?
— Да, пожалуйста.
Ингеборг сдергивает одеяло, перекинутое через карниз, и раздвигает занавески. Снежинки выросли в размере и числе. Теперь они медленно падают наискосок, словно тяжелые клоки шерсти. Она открывает окно, ловит три из них на ладонь и обтирает горячий лоб Сони. Она оставляет окно открытым, чтобы проветрить комнату, душную и пахнущую болезнью, хоть и опасается, как бы девочка не простудилась. Соня смотрит в окно запавшими глазами. Потом, кажется, задремывает. Кукла сидит рядом с ней со своей неизменной улыбкой и выпученными глазами. Соня больше всех остальных детей похожа на мать. Мальчики уродились в отца, хотя Оге напоминает его меньше, чем остальные. У Сони смуглая кожа, но глаза у нее не миндалевидной формы, а волосы не угольно-черные. Ингеборг считает, что Арчи и Герберт красивее Сони, но она особенно привязана к дочке, потому что видит в ней саму себя.