Другая ветвь

Внезапно позади нее раздается взрыв. Ингеборг ощущает воздушную волну шеей, и мгновение она уверена, что Берлин бомбят. Осколки впиваются в ее лодыжку. Она оборачивается и видит развороченный тротуар: земля рассыпалась по обломкам плитки. Тут она понимает, что это разбитый цветочный горшок. Зеленое растение сломалось и лежит, наполовину погребенное под землей. Она поднимает голову и смотрит на возвышающийся над ними дом, но ничего не видит. Никакого открытого окна. Никакого лица. Никакого Entschuldigung [34]. Смотрит на черный шлем волос на голове Герберта, на землю на его ботинках. Ясно, что он ничего не понимает. Растение в горшке будто свалилось прямо с неба. Ингеборг снова задирает голову и смотрит не только на серый фасад здания, но и на синее небо. У нее пересохло во рту, кровь колотится в висках. Что-то в ней ломается, такое у нее чувство. В ухе раздается щелчок, а потом гул, словно мимо проносится скорый поезд. Потом все стихает и звуки вокруг раздаются отчетливо и ясно. Она слышит голос Герберта.
  
— Мама, — говорит он, — что-то фель [35]?
Ее пальцы сжимают ручку Герберта.
— Нет, — слышит она свой собственный голос. — Который час?
Она хотела спросить, какой теперь год.
Если время ускоряется, когда у тебя рождаются дети, оно прекращается, когда теряешь ребенка. Она подсчитывает в голове. Прошел уже почти год. Пятнадцатый сменился шестнадцатым. Закончилась битва при Вердене, но после смерти всегда приходит время еды, и каждую ночь Ингеборг лежала без сна в окружении Саня и четверых детей. Она чувствовала удары своего сердца и думала, сколько их понадобится, чтобы она устала настолько, что смогла бы заснуть.
Теперь она впервые думает о Соне иначе. В последнюю неделю жизни лицо Сони стало похожим на лицо старушки, сморщенное и со впавшими от боли и истощения щеками, словно малышка стремительно прошла через все фазы жизни. В день, когда она умерла, она едва приходила в сознание. Ее тело сотрясали серии судорог, и несколько раз она будто пыталась ухватиться за что-то, словно падала и пыталась удержаться от падения.
Весна была холодная, но Ингеборг не мерзла, ей было тепло и спокойно. Они с Санем сидели на краю кровати, когда Соня умерла. Странным образом Ингеборг запомнила эту неделю как самую счастливую в своей жизни. Только потом смысл всего пропал.
Ингеборг словно просыпается. Это она стоит и смотрит на небо, держа за руку сына. Это она говорит:
— Спасибо.
  
84
 
Его зовут Герберт Вун Сун. Он ловит один из шуршащих сухих листьев, который, должно быть, принесло с другой стороны железнодорожного моста, перекинутого над высокой черносиней башней угольного хранилища. Герберт растирает лист, превращающийся в пыль у него в ладони. Это приятное ощущение, которое, впрочем, быстро сменяется неуверенностью. Ему хочется плакать, но пока еще он в состоянии подавить слезы. Они делали это один раз раньше, говорит он себе, и все прошло хорошо. Но теперь другие ребята тоже додумались до этого. Собирать куски угля, которые падают с платформ во время транспортировки по железной дороге к хранилищу. Сначала они поджидали вагоны с углем в том же месте, что и в прошлый раз, но стайка из шести-семи старших мальчишек, должно быть, бежала за караваном от станции, где его грузили. Они решили дать вагонам пройти через весь город, обогнать их и встретить в промзоне.
Теперь Герберт нигде не видит мальчишек. Быть может, они насобирали достаточно угля и повернули обратно. Он косится на старших братьев: Оге ближе, а Арчи дальше от него. Они лежат за земляной насыпью, и, хотя шею и голые ниже колена ноги греет солнце, Герберт ежится от холода. Они слышат скрип и визг колес еще до того, как вагоны появляются из-за земляного вала на повороте. Арчи пихает Оге, тот толкает Герберта, который уже весь превратился в зрение и слух.
Вагоны тащат ослы, чьи головы кажутся огромными по сравнению с маленькими телами, и лошади-доходяги с выпирающими ребрами и обвислыми животами. Грохот колес сливается со щелчками кнутов, которыми размахивают старики-погонщики. Только однажды Герберт слышит голос тягловых животных — похожий на визгливое ржание крик осла. Вообще же кажется, будто у кляч не осталось сил даже на то, чтобы фыркнуть. На их боках блестят проплешины. Вся процессия изможденных животных и людей напоминает Герберту какую-то историю, в которой кому-то пришлось делать что-то целую вечность. Больше он из нее ничего не запомнил. Он поворачивает голову и смотрит туда, где насыпь упирается в поворот железной дороги и потому кажется, будто эшелон выползает из высокого и узкого туннеля.
Несмотря на усталость и тяжелый груз угля, караван внезапно охватывает беспокойство. Даже мужчина на вагоне, который тащит осел, несколько раз оглядывается через плечо. Герберт чувствует запах животного еще до того, как видит его, и тело охватывает дрожь. Голова животного возвышается над насыпью, как будто оно не идет по шпалам, а вырастает прямо из земляного вала. Оно движется одновременно быстро и медленно по направлению к мальчикам, словно гигантский камень, который катится вперед, покачиваясь из стороны в сторону.
— Это слон, — говорит Оге.
— Он из цирка Хагенбека, — добавляет Арчи.
«Нет, — думает Герберт, — он из другого мира».
Серая кожа похожа на броню из потрескавшейся стали дюймовой толщины, вблизи видно длинные волоски, стоящие торчком и блестящие в лучах осеннего солнца. Герберту приходится задрать голову, чтобы рассмотреть животное целиком. Ухо парусом хлопает сбоку на его голове; хобот, который, кажется, растет прямо из лба, похож одновременно на длинный пружинистый мускул и на орган чувств, медленно исследующий все, что попадается на пути. Слон тащит самый большой вагон, нагруженный больше всех: здесь как минимум столько же угля, как в трех вагонах, запряженных ослами или лошадьми. И все равно не видно, чтобы животному приходилось напрягаться. Веревки впиваются в толстую кожу, но его шаги легки, ленивы и элегантны; эти ступни и пальцы, напоминающие основание скалы, на самом деле словно танцующие по земле мягкие лапы. Слона сопровождает сотрудник цирка. Он спокойно идет рядом в грязном красном пальто, его усы свисают до самого подбородка, на голове у него обычная вязаная шапка.
— Фу, он воняет, — шепчет Арчи.
Оге фыркает.
Но Герберту не кажется, что слон воняет. Да, от него пахнет, как от целой горы конского навоза, но к этому примешивается и другой запах. Запах земли, старого деревянного сарая, солнца, того, чем пахнет, когда лежишь у мамы в животе.
Глаз слона огромен, как циферблат на церкви, находящейся неподалеку от их дома. Он напоминает Герберту почти пересохший пруд: серая морщинистая кожа — это потрескавшиеся глинистые берега, сам глаз — это блестящая водная поверхность, сквозь которую видно красноватое дно и единственную живую рыбу. Слон смотрит на Герберта и только на него. У мальчика колотится сердце. Слон не поворачивает головы, но взгляд его огромного глаза не отпускает Герберта так долго, что тот уверен: животное посылает ему тайное сообщение. Но вот слон минует его. Большое пыльное облако висит в воздухе долго после того, как животное исчезает из виду. У Герберта щекочет в горле, но он подавляет кашель, прижимаясь лбом к земле, а подбородком к груди и медленно вдыхая воздух через нос.
— Вот они где, японцы!
Должно быть, это те самые мальчишки — трудно рассмотреть против света. Их лица состоят из теней и светлых пятен, головы и руки окружает солнечный нимб. Герберт считает. Всего шесть, солнце сверкает на кончиках их палок. Оге и Арчи вскакивают на ноги, он тоже спешит подняться. Мальчишки выглядят большими, наверное, они все ровесники Оге, двое, возможно, старше.
  
— Мы китайцы, — говорит Арчи.
— Это одно и то же, — говорит стоящий впереди парень. Он не самый высокий, но грудь у него широкая, как бочка.