Другая ветвь
Ингеборг слышит стук молотка где-то в глубине, но ей трудно сказать, откуда доносится звук, — кажется, что он раздается то слева, то справа от нее, то выше, то ниже. Коридоры тут так же широки, как лестница, и в этих коридорах бесконечное количество дверей; некоторые из них закрыты, другие стоят открытыми и через порог переливается свет. Она пригибается и спешит мимо с детьми, но вокруг ни души. На следующем этаже тоже пусто, и они идут на дневной свет. Последний отрезок пути все трое преодолевают по приставным лестницам, перебираясь с одной площадки лесов на другую. Ингеборг дает мальчикам карабкаться впереди себя. Она чувствует на ладонях штукатурку, в носу и горле щекочет с каждой ступенькой, засохшие крошки строительного раствора впиваются в кожу. Наконец их ослепляет дневной свет — они вылезают на крьппу.
Погода безветренная, но здесь, наверху, дует. Холодный сильный ветер подхватывает ее волосы и платье. Крыши внизу блестят на солнце. Ингеборг делает шаг вперед, и эйфория тут же проходит, сменяясь страхом. Она хватает Герберта за рукав куртки и тянет вниз, усаживая; кричит на Арчи, пока тот тоже не садится. У нее выступает пот на шее, трудно дышать.
— Тебе плохо? — спрашивает Герберт.
— Нет, просто голова закружилась.
На солнце находит облако, но все равно вокруг очень светло. Ингеборг считает до ста. Она вспоминает леса, на которых когда-то занималась любовью с Санем, и встает на ноги. Держится в метре от ограждения, и все равно обзор прекрасный. Она видит Королевский театр, Нюхавн и блестящие тканые нити моря. Поворачивается и находит взглядом то место, где, по ее прикидкам, стоит дом на Ранцаусгаде, дом Даниэльсенов. Затем поворачивается на девяносто градусов к югу — там Тиволи, новый вокзал, а высокие зеленые деревья — должно быть, сады Энгхавен, где она когда-то безуспешно ждала мужчину, который теперь ждет ее на Даннеброгсгаде — примерно вот тут. Копенгаген кажется бесконечным. Когда она смотрит на поля и мохнатые пятна зелени на окраинах, ее не покидает ощущение, что город не стоит на месте, но, словно солнце, движется вперед. А еще дальше, за пределами мерцающего неясного края горизонта, все еще бушует раздирающая Европу война.
— Что такое рабы? — спрашивает Арчи.
— Люди, которые не могут сами распоряжаться своей жизнью.
Яркий свет заливает ее, когда серо-белая облачная масса отпускает солнце и медленно скользит дальше.
— Солнце ви [39] печка, — говорит Герберт.
Она отмечает, как быстро датски и язык возвращается к детям.
Это греет ей душу, но в то же время у нее появляется чувство, словно она видит себя со стороны. Ингеборг Вун Сун, 32 года, родила четверых детей, потеряла двоих, и теперь у нее осталось трое. Она жила на севере Дании, жила в сердце Германии, а теперь вернулась в свой родной город, столицу Дании. Она пон имает, что не только Копенгаген измен идея, изменилась она сама. Стоя здесь, наверху, она кажется себе бесконечно маленькой и в то же время верит, что у всего есть смысл. Она никогда не ощущала этого, ходя по улицам внизу, отступая в сторону, торгуясь за пяток яиц, перешагивая через канаву, высматривая трамвай или оборачиваясь на крик, обращенный не к ней.
90
Сань смотрит на Копенгаген легкими. Несколько месяцев он терпит кашель и лихорадку, которая порой идет на убыль, но полностью так и не проходит. Он лежит один в спальне, окна которой выходят на темный задний двор. Когда он не спит и ум его ясен, он рассматривает мастерскую сапожника. Слушает стук молотка и наблюдает за тенями, движущимися за грязными стеклами. Потом бредовые картинки снова овладевают его сознанием, то вырастая, то съеживаясь, как язычки пламени, лижущие сучковатое полено. Он видит самого себя стоящим на конце мола во Фредериксхавне, мол этот выдается в реку, оказывающуюся Жемчужной рекой. Налетает шторм, и внезапно он уже на борту судна. Цепляется за борт джонки, которая превращается в рыбовоз, а тот превращается в пароход на котором китайцев привезли в Данию. Над ним, словно чайки в потоках ветра, покачиваются лица: его мать, юная Ингеборг с мокрыми волосами, смеющиеся дети, немецкий солдат, Чэнь, собачьи головы, его собственные дети. Когда жар наконец спадает, Сань удивляется, что в мастерской сапожника во дворе по-прежнему кипит повседневная работа.
Еще одна картинка стоит ярко и четко в его сознании. Это воспоминание из того времени, когда он вместе с другими китайцами был выставлен напоказ в Тиволи. Он сидел за своим столиком и наблюдал за двумя мужчинами из высшего общества. Они сближали головы, будто обмениваясь важными секретами, а потом выпрямлялись, безголовые в облаках дыма. Дым рассеивался, мужчины задирали подбородки и выпячивали грудь, а солнце сияло на цепочках их карманных часов. Он не мог оторвать от них взгляда — как они медленно поднимают руки, прикрывая нижнюю часть лица, как появляется тлеющий светлячок сигары, как дым окутывает их лица, а потом рассеивается, открывая блаженные улыбки. Аромат сигар доносился до его столика с писчими принадлежностями, одновременно сладковатый и резкий, и Сань завидовал свободе этих мужчин.
Было и еще кое-что, на что он обратил внимание в Берлине, пока из-за войны не стало невозможно раздобыть и соломинку для курения: как много мужчин ходят с сигарой или папиросой во рту или между указательным и средним пальцами. Время требует удовольствий. Качества. Ритуалов. Ты то, что ты пробуешь на вкус. Но еще время требует самозабвения, будто главная задача дыма — стереть твое лицо хотя бы на мгновение.
Сань хочет открыть магазин по продаже сигар в Копенгагене. Он ходит по городу и ищет подходящее помещение, но натыкается на закрытые двери официальных кабинетов, и неважно, как мало нужно платить за съем.
Он не сдается без борьбы. До самого 1920 года он продолжает подавать прошения об открытии магазина сигар, но каждый раз ему отказывают по одной причине: нужно иметь лицензию на открытие магазина. С помощью Ингеборг Сань пишет море заявлений, чтобы получить необходимую лицензию. Напрасно. Они нанимают дорогого адвоката, чтобы тот составил письмо, которое обеспечило бы им лицензию. Снова безуспешно. Они берут кредит, и Сань приходит на встречу с чиновниками с полными денег карманами. Все зря. Каждый раз он получает отказ.
Разочарование не наполняет Саня горечью. А наполняет — пророчество о журавле. Его ресторан в Берлине сожгли, потому что люди не могли отличить японца от китайца. Ему не разрешают открыть даже крошечный магазин сигар в Копенгагене. Его чай остывает, пока он сидит и смотрит на лежащую перед ним семейную фотографию из Луна-парка в Берлине. Ингеборг на ней слева на стуле с высокой спинкой, у нее на коленях Герберт, к плечу прижался Арчи. Сань стоит справа, рядом Соня и Оге. Он думает, это неслучайно, что именно тех детей, которых фотограф расположил рядом с ним, больше нет в живых.
91
Никто из них не говорит ни слова, когда они выходят из ратуши. Ингеборг выдыхает, но еще не настолько холодно, чтобы от дыхания шел пар. Сейчас середина декабря, и посреди площади у ратуши поставили большую елку. Ее охраняет мужчина в фуражке, тяжелых сапогах и длинной шинели с двумя рядами пуговиц, блестящих в размытом свете. В Европе продолжается война. Каждое Рождество Ингеборг думает о Даниэльсенах.
— Что значат «НЕТ» и «ДА»? — спрашивает Сань. Ингеборг едва сдерживает вздох, потому что думает, что он прикидывается малым дитятей или пытается посеять сомнения в праве властей в очередной раз отклонить его прошение об открытии магазина. Она смотрит на Саня одновременно нежно и твердо, но его глаза устремлены мимо нее. Ингеборг прослеживает направление его взгляда. Кучка людей собралась перед угловым зданием, в котором располагается редакция газеты «Политикен». Некоторые сошли с велосипедов. Люди спорят и запрокидывают головы. Два длиннейших полотняных плаката, на которых изображены термометры, натянуты параллельно друг другу по обе стороны полукруглых эркеров «Политикен» — от балюстрады крыши до входа в Фермерский банк на нижнем этаже. Над одним термометром написано «ДА», над другим — «НЕТ». Сразу под ними, над верхним эркером, значится: «Народное голосование о продаже островов».