Другая ветвь

Он вспоминает тот день, когда зашел за отцом в кафе «У ратуши». Они вдвоем присаживаются на скамейку по пути домой, над ними густая листва, на отца лает собака, и, может, поэтому Герберт спрашивает:
— Папа, почему ты никогда не говоришь, что думаешь на самом деле?
После долгой улыбки, не достигающей печальных глаз, отец кладет ладонь на затылок Герберта.
— Лучше, если ты поймешь, кто ты сам такой.
  
Много лет спустя Герберт все еще будет размышлять, подразумевало ли это «ты» самого Саня, сына, сидящего рядом с ним, или всех людей вообще.
Герберт обращает внимание на то, как мать с отцом ведут себя, когда они вместе. Когда Сань приближается к Ингеборг, она вспыхивает изнутри, будто тлеющий уголек. На щеках и шее расцветают розы, так она его любит. Герберт мечтает о том, что вызовет такой же румянец на шее Анны.
Они гуляют вместе. Иногда просто в дачных садах Энгхавена, иногда у озер, но порой он представляет, что приглашает Анну на свидание. Что ведет ее в «Космораму», кинотеатр на Остер-гаде, и что она — от того, что они сидят так близко друг к другу, — вся покрывается пятнами румянца, с головы до ног. Потом они идут домой через весь город. Он берет ее за полыхающую руку. У нее так много красных пятен на щеках и шее, будто она покрыта ожогами. Он видит, что ей больно, что у нее слезы на глазах, а губы дрожат. Он делает вид, что ничего не замечает.
— Какой чудесный вечер, — говорит он.
Анна кивает, и кровь сверкает между корнями ее светлых волос. Он останавливается, выпускает ее руку и делает глубокий вдох.
— Звезды сияют так ярко, так ярко, — говорит он.
Анна просто стоит, стыдливо опустив глаза, и смотрит в землю перед собой. Он кладет ладонь ей на затылок и приподнимает ее голову.
— Ах, Анна, — смеется он.
  
93
 
Сань Вун Сун встречает Камилло Андерсена в коридоре перед дверью очередного кабинета, куда стремится попасть со своим незавершенным делом, обладая невероятным самообладанием.
Сань принимает его за чиновника. Он очень разговорчивый, веселый, и Сань решает, что таким образом этот странный служащий дает ему понять: хотя ему, Саню, ни в коем случае не могут разрешить открыть дело, каким бы оно ни было, в этом решении нет ничего личного — только непроходимый лес параграфов, отрезающий его от мира. Из-за сигары в углу рта трудно понять, что именно чиновник говорит. К тому же эта сигара кажется одной большой попыхивающей насмешкой над тем, кому отказали в открытии магазина сигар, но Сань спокоен и вежлив. Проходит довольно много времени, прежде чем он понимает: этот человек не работает в ведомстве, а, как и он сам, пришел сюда по делам.
Камилло Андерсен только что получил разрешение на продажу спиртного в своем ресторане. Это нужно отпраздновать за стаканчиком. Сань идет с ним.
Кафе «У ратуши» располагается на Ратушной площади, в доме номер 75, на углу Лавендельстреде. Два окна выходят на оживленную улицу с пешеходами, конными повозками, велосипедистами, трамваями и автомобилями. Слева, дальше всего от входа, висят четыре овальных зеркала в рамах. Там стоят два плюшевых дивана-купе с высокими спинками и вышитыми подушками на сиденье, а перед ними — маленькие квадратные столики. У задней стенки находится барная стойка. В конце ее торчит большой желтоватый папоротник в горшке.
Кухня примитивная, с голландской дверью во двор. Камилло Андерсен варит кофе на примусе и просит Саня достать чашки с узкой полки за барной стойкой. Приносит кофе, бутылку шнапса и две стопки. Они садятся за один из круглых столиков, покрытых белой скатертью.
— Ваше здоровье, мой китайский друг. Пусть будущее будет плодотворным.
У Камилло Андерсена гладко выбритое мальчишеское лицо с мясистыми губами и добрыми глазами под кустистыми бровями. Голову обрамляет путаница редких рыжеватых волос. Он много улыбается, но мелкие нижние зубы видны, только когда он говорит. Они снова поднимают стопки. Камилло Андерсен просит Саня рассказать о своей жизни. Сань старается говорить по-датски как можно правильнее, но его рассказ получается коротким не только поэтому. Ему не хочется вспоминать прошлое, и он описывает Кантон всего лишь парой фраз, едва упоминая самого себя. Он говорит, что отправился в путешествие, потому что мечтал увидеть Европу. Он изо всех сил расхваливает Данию. Расхваливает Копенгаген. Внезапно Сань прерывает свой рассказ посередине. Его взгляд сначала останавливается на пустой стопке из-под шнапса, потом на чашке кофе с маслянистой поверхностью. На кончиках своих пальцев, держащих чашку. И, наконец, он встречается глазами с Камилло Андерсеном.
— Вы не возражаете, если я заварю вам чашечку чая, господин Андерсен?
Саня берут официантом в кафе «У ратуши», где он работает, пока ему не становится совсем плохо. Несмотря на слабое здоровье, он ходит длинной дорогой от Даннеборгсгаде до Ратушной площади. Когда он добирается до главного вокзала, то поворачивает налево на Ревентловсгаде, идет по Вестре Фаримагсгаде до Вестерпорта, где сворачивает направо и проходит мимо новой площади Аксельторв, по Ернбанегаде, пока не оказывается на месте. Домой он идет тем же путем. Все только для того, чтобы не проходить мимо Тиволи.
— Я болтаю и болтаю, а ты отвечаешь коротко или молчишь, — говорит Камилло Андерсен. — Мы прекрасно подходим друг другу.
Камилло Андерсен смеется громко. Сань благодарно улыбается.
В первые годы после войны все еще ощущается нехватка некоторых товаров, другие заменены суррогатами, но это ничто по сравнению с Берлином, где невозможно было ничего раздобыть, а если и удавалось заполучить немного мяса, то приходилось опасаться, что оно тухлое.
Сань помогает готовить и обслуживает клиентов. Камилло Андерсен кладет руку ему на плечо.
— Можешь оставаться тут столько, сколько захочешь. Ты моя правая рука, мой управляющий.
— Спасибо, господин Камилло Андерсен.
— Не стоит благодарности, Сань, и зови меня, ради бога, просто Камилло. Настали новые времена. Ты часть этого нового времени. Мир перевернулся вверх тормашками. Так что фактически это ты босс.
— Нет, Камилло. Спасибо, Камилло.
По утрам голос Саня часто хрупок, будто вот-вот сломается. Он старается говорить мало, сосредоточивается на дыхании, пока идет из Бестербро к кафе «У ратуши». Солнце светит ему в лицо, и силуэт главного вокзала в конце улицы напоминает черный замок. Солнце будто пытается прорезать себе путь на небо между стенами и крышами домов, и приходится прищуриваться. Люди напоминают тени, окруженные сияющими нимбами. Если Сань чувствует слабость, он садится на трамвай от Энгхавеплас, сидит в нем, закрыв глаза, и неизменно проходит пешком последний отрезок пути до Ратушной площади.
Сань решает никогда больше не говорить на родном языке. Когда посетители спрашивают, как будет «добрый день», «чашка чая» или «я люблю тебя» по-китайски, Сань извиняется и говорит, что вырос в Англии. «Там это будет "ай лав ю"». Посетители, как правило, смеются, а Сань улыбается. Он хочет начать с чистого листа, перестав даже думать на китайском, но каждый день обнаруживает, что никогда раньше не чувствовал себя настолько китайцем. Он сожалеет о родном языке: это все равно что навсегда потерять супруга или кого-то, с кем ты прожил бок о бок всю свою жизнь. Другого такого найти невозможно. Теперь остаток жизни он проживет языковым вдовцом. И всегда будет столько всего, что он не в силах выразить словами. Когда в кафе «У ратуши» много посетителей, когда зал наполняется жужжанием разговоров и бряканьем посуды, он слышит, как сквозь шум его зовут дети. Мертвые дети. Особенно Оге. Он кричит «Папа! Папа! Папа!» так, что Сань хочет бросить все и помчаться ему на помощь.
  
Летними вечерами Сань иногда гуляет по городу. Порой он берет с собой Тейо или Герберта.
— На что ты смотришь, папа?
Многих мест, где он бывал раньше, нет. На углу Вогнмагер-гаде и Бреннстреде над кафе «Владивосток» находился «крендель» — игорный притон. Теперь нет ни притона, ни кабака, ни самого здания. Нет даже улицы Бреннстреде, ни Малой, ни Большой. «Северный полюс» Дирика Бадскера, или как он там назывался, тоже исчез. На новых широких улицах построены новые красивые дома. Все стало другим. Вот почему то время, когда он сидел за круглым игорным столом, спуская последние гроши, а потом брел домой к Ингеборг, чувствуя себя пустой скорлупой, кажется похожим на сон. Только больная совесть никуда не делась и нависает над ним черной тенью. Из-за того, что он не смог предложить Ингеборг лучшую жизнь.