Дикое поле (СИ)

Я испытал мрачное, почти физическое удовлетворение проектного менеджера, чей рискованный план сработал на все сто процентов. Эффект превзошёл ожидания. Мы остановили кавалерийский натиск, даже не сделав ни одного выстрела.
— Внимание! — разнёсся спокойный, уверенный бас ротмистра фон Визина.
Он стоял на наугольной башне и вглядывался в темноту. Немец был холоден, как айсберг. Немецкое хладнокровие и русское отчество… Кстати, как же так получилось? Всё оказалось просто: через пару дней после прибытия рейтар я узнал, что фон Визин сознательно принял православие и полностью вошёл в русскую именословную систему.
  
Карл Иванович тоже не видел врага отчётливо, но он слышал его агонию и прекрасно понимал дистанцию.
— Карабины — готовь!
Тихон Петрович продублировал команду.
Вдоль стены лязгнуло железо. Рейтары и наши казаки с пищалями вскинули стволы.
— Осветить цель! — скомандовал ротмистр.
По его приказу со стены вниз, в ров, на вал и перед ним полетели факелы и смоляные бочонки, заготовленные заранее. Они упали, озаряя объёмное пространство дрожащим оранжевым светом.
Картина, которая открылась нам, была достойна кисти Босха.
Сотни лошадей и людей бились в траве. Те, кто пытался встать, снова наступали на шипы и падали. Задние ряды, не успев затормозить, врезались в эту живую баррикаду. Это был хаос. Идеальная мишень.
— Огонь! — рявкнул фон Визин.
Стена плюнула огнём и дымом. Грохот слитного залпа сотни карабинов и пищалей ударил по ушам. Дым мгновенно застилал обзор, едкий запах горелого пороха забил ноздри.
Внизу, в освещённой территории, всё смешалось. Пули входили в эту копошащуюся массу с чавкающим звуком, пробивали кольчуги, ткани, плоть. Крики усилились, переходя в сплошной стон.
— Перезаряжай! Живее, шельмы! — орали десятники казакам.
Турки, надо отдать им должное, были воинами выученными. Поняв, что конная атака захлебнулась в собственной крови, что фактор внезапности утерян, а мобильность равна нулю, они мгновенно перестроились.
— Пешими пошли! — крикнул молодой казак, перезаряжая свою пищаль трясущимися руками.
Я пригляделся сквозь разрывы дыма.
Те, кто уцелел в первой волне, спешивались. Они использовали тела убитых лошадей как укрытия, как брустверы, прячась за ними от нашего огня. А из темноты, из-за спин конницы, уже накатывала серая волна пехоты. Янычары.
Я ждал главного звука. Звука, которого боялся больше всего. Грохота тяжёлых осадных орудий.
Но его не было.
Прошла минута, другая. Турки лезли вперёд, пытаясь преодолевать ров с помощью приспособлений. Точнее, одни лезли, сооружая быстрые переходы, другие — прикрывали огнём сзади, стреляя по стене. Но пушки их молчали.
— Не стреляют, батя! — заорал мне в ухо Бугай, который стоял рядом с огромным камнем в руках, готовясь сбросить его вниз. — Пушки их молчат!
— Точно подорвали всё! Сломали их полностью! — я ударил кулаком по бревну. — Сработала диверсия! Нет у них работоспособной артиллерии!
Это был наш шанс. Единственный. Если бы они сейчас дали залп ядрами по нашим гнилым стенам, мы бы посыпались. Но теперь им придётся грызть нас зубами.
— Лестницы! — закричал Тихон Петрович, указывая саблей. — Уже крючья тащат!
В свете факелов я увидел, как длинные штурмовые лестницы плывут над головами янычар, словно лодки над волнами. Они шли на приступ нашей крепости старым добрым способом — через стену.
Начался активный перекрёстный огонь — настоящий свинцовый дождь с обеих сторон.
Воздух загудел, засвистел. Стрелы их лучников стучали по частоколу острога, как град по жестяной крыше — тук-тук-тук-тук! Пули щепили дерево, выбивая острую крошку.
— Верх — пригнуться! — орал я, прижимаясь к настилу. — Бойницы — не высовываться! Стрелять по готовности!
Тихон Петрович, мой названый отец и командир, в этом аду преобразился. Болезнь словно полностью отступила, испугавшись драки. Он ходил вдоль боевого хода, не пригибаясь, раздавал подзатыльники замешкавшимся, подбадривал молодых. Его голос, хриплый, но властный, перекрывал грохот выстрелов.
— Держись, сынки! Не робей! Они тоже смертные! Бей по белым шапкам!
Глядя на него, казаки — даже те, кто, казалось бы, ещё вчера дристал дальше, чем видел — скалили зубы и стреляли злее, точнее. Он был стержнем. Он был настоящим.
А где-то там, в глубине острога, в самой дальней и укреплённой избе, сидел наказной атаман Филипп Карлович Орловский. Заперся с личной охраной во главе с Андреем, забаррикадировал дверь и, наверное, молился, чтобы его не нашли.
Этот контраст — ослабленный сотник в возрасте на стене под пулями и здоровый, лощёный барин в «бункере» — бил по нервам сильнее любой агитации. Я видел ярость в глазах бойцов. Ярость правильную, боевую.
— Смотри, пёс московский, как мы умираем! — прохрипел рядом Степан в сторону избы Орловского, сплёвывая чёрную от пороха слюну и нажимая на спуск.
Первая лестница с глухим стуком ударилась о верхний край частокола. Крючья впились в дерево.
— Лезут! — завопил Захар, бросаясь к лестнице со своим жутким крюком наперевес. — Ну, иди сюда, мясо!
Битва перестала быть тактической схемой. Она перестала быть проектом, расчётом или игрой ума. Она превратилась в хаос. В первобытный, животный ужас выживания, где есть только ты, твой враг и кусок заточенного железа в руке.
Время растянулось, как резина. Каждый удар сердца отдавался в ушах набатом. Я выхватил чекан и шагнул к парапету, навстречу вырастающей из темноты белой шапке янычара.
— Добро пожаловать в ад, — прошипел я. — Где ж вас всех хоронить-то потом⁈
* * *
Огонь и ночь — старые, проверенные временем союзники штурмующих. В темноте ты не видишь, откуда летит смерть, а огонь подсвечивает тебя для неё, как актёра на авансцене перед финальным монологом. Только вместо аплодисментов здесь раздаётся свист стрел, а вместо букетов летят глиняные горшки с горючей смесью.
Они поняли, что взять нас нахрапом, по старинке, не вышло. Мои любимые ежи сделали своё дело, превратив кавалерийскую атаку в фарш, а отсутствие артиллерийской поддержки заставило янычар приуныть. И тогда они включили «план Б». Пироманию.
— Воздух! — заорал кто-то истошно на левом фланге.
Я задрал голову, хотя инстинкт самосохранения орал «В землю!». В ночном небе, чёрном, как душа инквизитора, расчертили дуги оранжевые кометы. Это летели не стрелы. Это летели «подарки» от османского военпрома.
Шмяк! Треск!
Глиняный шар размером с голову младенца ударился о скат крыши ближайшего куреня. Глина разлетелась шрапнелью, и густая, чёрная жижа, полыхнув, мгновенно растеклась огненным пятном. Солома, сухая, как порох, загорелась со скоростью сплетни в женском коллективе.
— Горим! Братцы, горим! — завопил молодой казак, бросая пищаль и хватаясь за голову.
Паника — штука заразная. Она передаётся быстрее холеры и убивает эффективнее чумы. Я видел, как люди на сорокаметровом участке стены начали хаотично метаться, побежали к пламени. Кто-то хватал ведро, кто-то пытался сбить пламя шапкой, тряпкой, кто-то просто орал, мешая другим.
— Отставить панику! — рявкнул я, спрыгивая с настила во двор. — Стоять!
Курень разгорался бодро, с треском. Но это было полбеды — ветер, степной, сильный, дул прямиком в сторону нашего импровизированного арсенала, где мы складировали многочисленные бочонки с порохом. Если искра долетит туда — туркам даже штурмовать не придётся. Мы сами устроим им праздничный фейерверк с доставкой тел на орбиту.
— Ты! И ты! — я схватил за грудки двух мечущихся казаков. — Ведра к чёрту! Взять шкуры!
  
— Какие шкуры, Семён⁈ Водой надо!
— Я тебе дам водой! — прорычал я, встряхнув его так, что у того зубы клацнули. — Там смола и жир! Водой польёшь — огонь поплывёт по всему двору!
— П-понял…
— Вот те чаны с песком, что я заставил расставить! Передать по цепочке! Живо! Степан! Организуй людей! Цепочка! От чанов до куреня!