Дикое поле (СИ)

Я высунулся через парапет, рискуя поймать стрелу глазом. Внизу, в сгущающейся тьме, подсвеченной сполохами огня, двигалась живая «черепаха». Десяток крепких фигур, соединённых огромными осадными щитами, полз к стыку нашей стены и угловой башни. Самое слабое место. Гнилое дерево, которое мы латали наспех.
Они несли смерть. Я видел бочонки. Не те кустарные закладки, что мы делали с парнями, а, а настоящие, заводские заряды.
  
— Кипяток! Смолу! Лей, мать вашу! — заорал я, срывая голос.
Сверху полетели ушаты. Чёрная, дымящаяся жижа и крутой вар плеснули на щиты. Раздался шипящий звук, словно гигантскую сковороду сунули под кран, и дикий, нечеловеческий вой. Кто-то из подкопщиков, видимо, поймал струю на открытую кожу. Строй дрогнул, черепаха распалась на секунду, но фанатизм — страшная сила.
Оставшиеся, дымясь обожжённой плотью, рванули вперёд. Они знали, что умрут. Им было плевать. Их задача была простой: донести заряд.
Я увидел искру. Крошечную, злобную звёздочку фитиля у самого основания бревен.
— Ложись! — мой крик потонул в грохоте сражения, но я всё равно заорал так, что, казалось, связки лопнут. — Отход от башни! Взрыв!
Времени на раздумья не было. Я просто упал плашмя на доски настила, закрывая голову руками и открывая рот, чтобы перепонки не вылетели через уши.
Бабахнуло знатно.
Конечно, это было не то светопреставление, что мы устроили им в лагере. Заряд был меньше, локальнее. Но нашей многострадальной стене и этого хватило с лихвой.
Да… получается, артиллерию мы у них вывели из строя, а вот запасы пороха там всё ещё оставались. Вдобавок к другим компонентам взрывчатки.
Мир вокруг меня подпрыгнул, перевернулся и ударил меня доской по рёбрам. Взрывная волна прокатилась по телу, как тяжёлый каток. Уши заложило ватой, сквозь которую пробивался тонкий, мерзкий писк.
Я поднял голову, отплёвываясь от пыли и щепок, которые забили глаза и рот. В нос ударил запах серы, горелого дерева и старой пыли.
Там, где секунду назад стоял частокол, зияла дыра. Рваная, чёрная пасть с торчащими, как сломанные зубы, осколками брёвен. Часть помоста рухнула, погребя под собой тех, кто не успел отскочить.
И в эту дыру, кашляя от дыма, с низким, утробным рёвом хлынула серая волна.
Янычары.
  
Глава 17
 
Они влетали внутрь, размахивая ятаганами: глаза безумные, рты разинуты в крике, которого я пока не слышал из-за контузии.
Казалось, это конец. Острог вскрыли, как консервную банку. Сейчас они хлынут внутрь, и нас просто затопчут.
Но тут перед проломом выросла стена блестящей стали.
Рейтары фон Визина. Карл Иванович не зря ел свой хлеб с маслом — он мгновенно перебросил богатырей к пролому.
Грохнул слитный залп. В упор. Прямо в лица тем, кто вылезал из клубов дыма.
Эффект был чудовищный. Передние ряды турок просто отшвырнуло назад, превратив их в кровавое решето. Свинец на такой дистанции не ранит — он отрывает куски тела.
Но задних это не остановило. Они лезли прямо по телам своих товарищей, скользя в крови, цепляясь за обломки, как муравьи, которым всё равно, живы под ними другие или мертвы. Залп был один. Перезаряжать пистоли некогда.
— В палаши! — прочёл я по губам ротмистра.
Началась мясорубка. Тесная, страшная рукопашная в узком горлышке пролома. Сверкали клинки, хрустели кости, брызгала кровь. Рейтары в кирасах держали удар, но янычары давили массой, остервенело рубя по доспехам, пытаясь найти щель, уязвимое место.
Я шатаясь, поднялся на ноги. Голова кружилась, перед глазами всё плыло, как после хорошего нокдауна. Но инстинкт самосохранения орал — дерись или сдохни.
— К пролому! — прохрипел я, выхватывая чекан. — Заткнуть дыру!
Спрыгнув с уцелевшей части настила, я, поскальзываясь на щепках, бросился в гущу свалки.
Тактики больше не было. Осталась только животная ярость и рефлексы.
Передо мной вырос здоровенный турок. Лицо в саже, зубы оскалены. Он замахнулся ятаганом — широко, от плеча. Удар был страшный, но предсказуемый. Айкидо, вбитое в мою подкорку на тренировках в сытом XXI веке, сработало само.
Шаг в сторону, уход с линии атаки. Я пропустил лезвие в сантиметре от плеча и, используя инерцию его замаха, всадил клюв чекана ему под мышку, туда, где кончалась кольчуга.
Хруст рёбер отдался в рукоять. Турок охнул и сложился пополам. Я дёрнул оружие на себя и тут же развернулся, встречая следующего.
Рядом мелькнула голова с сединой. Тихон Петрович! Старый сотник, забыв про возраст и раны, рубился как молодой лев. Его сабля свистела в воздухе, отбивая удары, парируя, находя бреши в защите врага. Он стоял, широко расставив ноги, закрывая собой двоих наших раненых казаков, которые пытались отползти в тыл.
— Держись, Семён! — прохрипел он, отбивая силовой выпад янычара щитом и отвечая колющим в горло.
Дым от взрыва смешивался с утренним густым туманом и пылью, превращая поле боя в сюрреалистичную картину ада. Фигуры выплывали из мглы, как демоны, наносили удары и исчезали. Крики, звон стали, выстрелы в упор, матерщина и молитвы — всё слилось в один гул, будто над головой взвился рой взбешённых шершней.
Внешний периметр был прорван. Теперь битва шла и внутри. Острог перестал быть единым целым. Каждый курень, каждая поленница, каждый угол теперь становились крепостью.
Нас теснили. Медленно, шаг за шагом, но теснили. Янычар было просто слишком много. Они втекали в пролом нескончаемой рекой.
— Держать строй! — заорал я казакам, сражающимся в тандеме с рейтарами. Бровь мне таки рассекли чем-то — то ли щепкой, то ли скользящим ударом. Обнаружил случайно, потому что кровь заливала глаз, мешая видеть. — Не давать им рассыпаться! Спина к спине!
Если они рассыплются по двору — наше положение сильно ухудшится. Исчезнет общий фронт, начнётся давка, и каждый будет драться вслепую, не понимая, где свои.
Я увидел, как один из рейтар упал — ятаган нашёл щель между шлемом и кирасой. Тут же на его место встал наш казак с топором. Это был Бугай. Он работал своим массивным инструментом как винтом мясорубки, кроша щиты и шлемы.
Мы пятились, оставляя за собой кровавый след, но продолжали огрызаться. Битва за выживание перешла в фазу, где больше нет героев и трусов. Есть только живые и мёртвые. И я очень не хотел переходить во вторую категорию. Не сегодня.
Однако вскоре янычары, прорвав первую линию обороны, всё же растеклись по плацу, как разлившаяся ртуть — смертоносная, блестящая и неумолимая.
То, что ещё утром было образцом военной дисциплины и порядка — лагерь столичных рейтар — превращалось в кровавую кашу. Аккуратные, натянутые по струнке палатки из дорогой парусины теперь напоминали рваные, грязные тряпки, сбитые в кучу. Турки рубили канаты саблями на бегу, топтали белую ткань, и я с каким-то отстранённым, сюрреалистичным чувством наблюдал, как дорогие европейские материалы смешиваются с навозом, сажей и бурой жижей.
Всё смешалось в доме Облонских, а у нас в остроге смешались эпохи и сословия. Вот рядом со мной, прижавшись спиной к поленнице, отбивается рейтар в сияющей (уже не очень) кирасе. А плечом к плечу с ним стоит наш казак в драном зипуне, чёрный от копоти, и машет топором с яростью берсерка. Государевы люди и «чумазая вольница», аристократия и чернь — перед лицом ятагана все равны. Кровь у всех одинаково красная, и кишки вываливаются с одинаковым хлюпающим звуком.
— Держать! — гремел бас фон Визина где-то слева.
Я повернул голову. Ротмистр был страшен. Он потерял свой богатый шлем с плюмажем, и его потные, спутанные волосы прилипли к черепу. Брови рассечены, кровь заливает глаза, делая его похожим на разъярённого медведя. Его кираса, предмет зависти всего гарнизона, была разрублена на груди страшным, косым ударом — металл лопнул, как яичная скорлупа, но поддоспешник ещё держал.
  
Фон Визин не отступал. Он стоял в центре небольшого островка из своих людей, орудуя палашом с такой механической, жуткой эффективностью, словно колол дрова, а не живых людей. Спокойствие, с которым он убивал, пугало больше, чем крики янычар. Это было мастерство высочайшего класса, замешанное на отчаянии.