Фартовый (СИ)

— Влет он! В полиции так мелят, пелед тем как в остлог сувать! Или в глоб класть! Не дамся!
— Вылезай, горе луковое. — Варя присела на корточки, пряча улыбку. — Я тебе рубаху новую сошью, а не веревку мылю. Живой ты нам нужен!
Кое-как выманили его обратно.
Пока Варя усмиряла пациента и записывала цифры мелом, я подошел к ней вплотную.
— Варь, пошив — дело долгое. А Яську приодеть надо сейчас. У нас же должны быть казенные запасы? Куртки готовые, штаны?
  
— Есть, конечно, — кивнула она, не отрываясь от дела. — Только ключи у Ипатьича. А он сам знаешь какой — снега зимой не выпросишь.
— Разберусь, — подмигнул я. — Где он?
— В дворницкой, поди.
Оставив парней в мастерской, рванул искать Ипатьича. Нашел на его законном месте: старик сидел на лавке, мрачно дымил махоркой и гладил рыжего кота.
— Ипатьич, дело есть, — с порога начал я. — Открывай цейхгауз.
Старик поперхнулся дымом.
— Чего это ради? Владимир Феофилактович велел экономию блюсти. А вы все тащите… Не дам ключи без распоряжения!
— Ипатьич, окстись. — Я присел рядом. — Распоряжение тебе сейчас никто не даст. Владимир Феофилактович купца Прянишникова облизывает, так что ему не до штанов. А у меня там парня приодеть надо. Зима на дворе. Ты хочешь, чтоб он от пневмонии помер? Я ж тебя и заставлю потом гроб сколачивать! И яму долбить в мерзлой земле.
Аргумент про гробы и лишнюю работу подействовал безотказно. Ипатьич крякнул, согнал кота и, гремя связкой ключей, нехотя поднялся.
— Ходют тут, просят… — ворчал он, шаркая к подвалу. — Казенное имущество… Скажут, что я раздаю…
Мы спустились в полуподвал. Замок щелкнул, и дверь со скрипом отворилась.
— Налетай, — махнул рукой завхоз. — Только без баловства. Что попало не хватай.
Я прошелся вдоль полок. Первым делом нашел стопку штанов самого маленького размера. Грубые, из колючей серой шерсти, но зато целые и теплые.
— Это Яське, — прикинул я, откладывая пару. — И рубаху вот эту. Пусть хоть на человека станет похож.
Потом подобрал куртку.
Дальше — для Шмыги. Ну и про мелких не забыл.
— Куда столько⁈ — взвыл Ипатьич, видя, как растет гора одежды у меня в руках. — Ты что, полк одевать собрался?
— Почти, Ипатьич, — усмехнулся я, прижимая добычу подбородком. — Не жмись. Все равно пропадет, а так пацанам сгодится.
Ипатьич лишь махнул рукой, запирая дверь.
— Бери, ирод. Чтоб потом не говорил, что я пожалел.
Нагрузившись как верблюд, я поспешил обратно к Варе, пока купцы не закончили обход и не наткнулись на меня с тюками казенного добра.
Там работа кипела. Мои орлы — Кот и Упырь — стояли посреди комнаты в одних портках, красные как раки, пока хихикающие ученицы с Варей во главе снимали с них мерки. Упырь втянул живот так, что, казалось, тот прилип к позвоночнику, а Кот затравленно косился на девчонок.
— О, спаситель явился! — обрадовался Кот. — Сень, скажи им, чтоб отпустили. Щекотно же!
— Терпи, казак, — отмахнулся я. — Атаманом будешь.
Развязал узлы. На стол вывалились грубые суконные куртки, серые штаны и рубахи.
Яська, который до этого сидел мышью, принюхался. Его нос дрогнул. Он выглянул, увидел гору одежды, и глаза его стали размером с блюдца.
— Мое… — выдохнул он с придыханием. — Сенька! Дай! — взвизгнул он, вцепляясь грязными, в цыпках клешнями в рукав чистой рубахи. — Мое это! Ты обесал!
Он попытался утянуть добычу, уже на ходу примериваясь, как бы в нее нырнуть.
— Сейсас надену… Тяпло будет…
ХРЯСЬ!
Я перехватил его тонкое запястье. Не больно, но крепко, как капкан.
— Стоять, торопыга! Куда⁈
Яська дернулся, пытаясь вырвать сокровище, и обиженно засопел, глядя на меня снизу вверх.
— Ну Сень! Ну холодно зе! Дай станы!
— Не дам, — отрезал я, отводя его руку подальше от чистого сукна. — Ты на руки свои посмотри.
Яська глянул на свои ладони — черные, во въевшейся саже и уличной грязи.
— Ну и сто? — буркнул он. — В лукава засуну — не видно будет.
— Ага, щас, — усмехнулся я. — Ты черный, как кочегар после смены. А дух от тебя такой, что мухи на лету дохнут.
Девчонки прыснули в кулачки. Варя тоже улыбнулась, качая головой.
— Арсений прав, — сказала она.
— Не дам чистое белье переводить. Вшей кормить казенным сукном не позволю.
Яська надулся, готовый заплакать. У него отбирали мечту.
— И сто тепель? Голым ходить?
— Зачем голым? — Я подмигнул Коту. — В баню сходим! Там и отмоешься.
Кот и Упырь при слове «баня» перестали улыбаться и тоскливо переглянулись. Они тоже чистотой не блистали и понимали, что экзекуция коснется всех.
— А потом, — я назидательно поднял палец, — когда будешь розовый и чистый, как младенец, получишь и штаны, и рубаху, и куртку. Будешь первым франтом на районе. Понял?
Яська шмыгнул носом, с тоской глянул на рубаху, потом на меня.
— Это з больно? — с ужасом переспросил он.
— Это полезно, — отрезал я, сгребая одежду обратно в охапку. — Все, цирк окончен. Варя, спасибо за приют. Мы уходим.
— Идите, идите, — махнула она рукой, смеясь.
Яська поплелся к выходу, оглядываясь на сверток с одеждой.
— Ну, илоды… — бормотал он себе под нос. — Сначала пилой пугают, тепель мосалкой… Не зизнь, а католга.
Мы с парнями, нагруженные тюками с казенным шмотьем, двинулись в сторону сарая у Каланчевки. Яська семенил рядом, то и дело пытаясь пощупать новую рубаху через грубую ткань узла, Кот и Упырь шагали молча, поеживаясь от сырого ветра.
Пока мы шли, огибая лужи, голова моя была занята одной мыслью — мануфактурной. Нужны ткани. Сукно, драп, добротная шерсть, бязь на подкладку. Нужны нитки, пуговицы. И вот ведь какое дело: вроде бы все в наших… вернее, моих руках. Карман приятно оттягивала связка ключей от глуховских замков — универсальная отмычка ко многим дверям в этом городе. Но какой, к черту, от них толк, если я не знаю, где лежит эта ткань? Петербург огромен. Склады, магазины, лавки… Можно полгорода перерыть, в каждый подвал нос сунуть — и ничего не найти или нарваться на сторожа с берданкой. Нужна наводка, чтобы знать конкретное место.
Погруженный в эти мысли, я машинально скользил взглядом по фасадам домов. Садовая — улица торговая, тут жизнь кипит. И вдруг взгляд зацепился за вывеску: три золотых шара на синем фоне и надпись изящной вязью «Ссудная касса и ломбардъ».
Я притормозил. Ломбард… В памяти всплыло мое обещание Пелагее — за наводку поднести пару золотых сережек. И уже сколько времени я его не выполняю! А ведь она — баба вздорная и заложить могла. Да и в любом случае — негоже должником быть.
— Парни, тормозните, — бросил я своим. — Я на минуту. Дело есть. Только тюки на землю не ставьте, грязно.
Толкнул тяжелую дверь. Надрывно звякнул колокольчик. За высокой конторкой с решеткой сидел оценщик — сухой старик в черных нарукавниках, похожий на нахохлившегося грифа.
Подойдя к витрине с ювелиркой, огляделся. Выбор был невелик — в основном, дешевые колечки, нательные крестики да брошки, которые несут сюда от безденежья. Но вот в углу, на бархатной подложке, я приметил аккуратные сережки с бирюзой. Камень небесно-голубой, в золоте. Недорогие, но глаз радуют. Пелагее к лицу будут.
— Почем вон те, бирюзовые? — спросил я, тыча пальцем в стекло.
— Пять рублей-с, — скрипуче отозвался старик, даже не поднимая головы от гроссбуха.
Я пощупал деньги в кармане. Жаба, конечно, квакнула, но я ее придушил. Придется опять в тайник лезть. Обещал — делай.
— Беру, — кивнул я, выкладывая мятые бумажки.
Пока старик, кряхтя, доставал серьги и упаковывал их в бумажный кулек, мой взгляд скользнул дальше, на полку за спиной оценщика. Там лежали невыкупленные залоги посерьезнее… и оружие.
  
Сердце екнуло. На отдельной полочке лежал револьвер. Вороненая сталь тускло блестела в полумраке. Очертания показались смутно знакомыми, даже родными. Я прищурился. Это был не громоздкий Смит-Вессон и не допотопный Лефоше.