Обыкновенные монстры. Из пыли и праха
«Как и все они, – с досадой подумала Эбигейл. – У них никогда не было настоящего детства».
– Джубал и Мередит почти закончили восстанавливать стену, как вы и просили, – сказал Оскар. – Лименион помогает. Я знаю, что они оба клинки, но они еще маленькие, долго не выдерживают. Скоро стена станет достаточно прочной, и под нее будет трудно сделать подкоп. Лименион думает, что это была собака. И еще, мисс Кроули просила передать, что в кладовой снова не хватает муки и соли. Она сказала, что повозка опаздывает, и хотела спросить вас – может, ей подыскать нового бакалейщика?
До города было около часа езды. Эбигейл покачала головой:
– Мисс Кроули привыкла к английскому расписанию. Думаю, нам всем придется привыкать к сицилийским порядкам.
– Р-р-р-р, – согласился Лименион.
– А что насчет мистера Овида? Есть какие-то новости?
– Сегодня утром из города на почту прибежал посыльный мальчишка из лавки. Чарли прибыл в Эдинбург, он в безопасности. Больше никаких подробностей.
– И ничего про надпись? Или про женщину-алхимика, которая может нам помочь?
– Наверное, он написал письмо сразу же, как приехал, – задумчиво ответил Оскар. – Ну, знаете же, как он обычно пишет. Так вот, эта записка еще короче. Но… мисс Дэйвеншоу…
– Да?
– Утром Лименион нашел кое-что у стены. Кое-что… неестественное.
Эбигейл заинтересованно повернулась к нему.
– Может, это была собака… Или раньше была. Одна из тех диких собак с холмов. Трудно точно сказать. У нее не было головы. И что-то впилось в нее, разорвало на части. Там, откуда я родом, сказали бы, что это дело рук волков. Вот только внутренности никто не съел, мисс Дэйвеншоу. Их просто… вытащили и разложили вокруг убитой. Словно… предупреждение.
Эбигейл вдруг охватила тревога. Нащупав выступ каменного фонтана, она села и провела рукой по прохладной водной глади.
– На Сицилии нет волков, мистер Чековиш. Где сейчас эти останки?
– До сих пор там. Я не хотел к ним прикасаться. Что-то в них мне показалось… неправильным. Как думаете, что это могло быть?
– Может, ничего особенного, – сказала она тихо.
Слева от нее, будто лошадь после скачки, тяжело пыхтел Лименион. В разрушенном бальном зале виллы кто-то заиграл на старой пианоле, и по саду разнеслась жутковатая нестройная мелодия. Эбигейл подумала о тайной комнате под прачечной, с древними рунами и резными изображениями талантов, и о бродящих за стенами диких собаках. Подумала о привезенных из Англии детях со слабыми, еще не до конца оформившимися талантами и о том, как Сьюзен Кроули суетилась над ними, словно заботливая мать. Это должно было быть безопасное, надежное место.
Она встала, ощущая внезапно накатившую усталость.
– И что мне делать с этими останками? – спросил Оскар.
– Закопать, – ответила Эбигейл. – Закопайте там, где никто не найдет.
* * *Повисев на руках, Комако Оноэ спрыгнула с железных перил, ощущая, как в лицо бьет утренний барселонский дождь, и беззвучно приземлилась на булыжную мостовую.
В зубах она сжимала нож.
Человек с черной собакой – злой талант, которого здесь называли el Vicari Anglès [1], – уже скрылся за углом. Несмотря на дождь, небо было светлым, и Старый город с его каменными кварталами и неровными улицами казался Комако странным. Лучше всего она изучила его в темноте. Щурясь от света, она то и дело подносила руку к лицу. Мелкий дождь превращался в липкий туман.
На плечах ее лежал темный, пропитанный дождем плащ, ноги путались в мокрых пурпурных юбках. Сыпь на руках прикрывали перчатки. Заплетенные в тяжелую, похожую на кнут косу волосы скрывались под плащом. Комако присела, прислушиваясь. В столь ранний час узкие извилистые улицы Готического квартала Барселоны, к счастью, были пусты. Она хорошо усвоила, что в это время одинокая девушка многим могла показаться легкой добычей, а у нее не было ни минуты, чтобы учить мужчин уважению.
Хотя это навряд ли представляло для нее какие-то трудности.
Она выслеживала «английского викария» уже две недели, ночь за ночью. Говорили, что он бродит по улицам один, с черным псом, следующим за ним по пятам, – зловещая фигура, появившаяся после сожжения Карндейла. Он бежал с небольшой группой талантов, мелкими воришками, и спрятался где-то в городе. Работница красильного цеха в Вальядолиде поклялась, что они знают путь к испанскому глифику, поклялась с ужасом в глазах, когда пыльная веревка Комако стянула ей горло и оставила черные, похожие на ожоги пятна. Комако решила ей поверить.
Шаги фигуры стихли. Комако перешла на бег, смахивая капли с глаз, в которых вспыхнула стальная жестокость.
Теперь она стала другой. В ней проявились невиданная ранее холодность, суровость. Она вызвалась поехать в Испанию в одиночку, чтобы найти испанского глифика, отчасти потому, что не могла выносить присутствия остальных. Прежде всего выживших в Карндейле малышей, которых не смогла защитить. Но еще и лучшую подругу, Рибс, едва не убитую личем Джейкоба, и Чарли с грустными глазами, наблюдавшего теперь за ней как бы издалека, словно за незнакомкой. Утрата Марлоу, казалось, отдалила их друг от друга, пусть горе и было общим для всех. И темная правда – по-настоящему ужасная правда, хоть она никому никогда в ней не признается, – заключалась в том, что в глубине души Комако не верила, что Марлоу выжил. Он просто умер и пропал, как ее сестра Тэси, как и все остальные. Потому что таков мир.
Сказать по правде, после той ужасной ночи в душе Ко что-то переменилось. Там будто стало меньше надежды. Наверное, из-за того, что она вновь увидела Джейкоба, который некогда, словно старший брат, предлагал ей доброту и утешение. Она вспомнила, как они вместе сидели на крыше старого театра Кабуки под звездами, вспомнила, как он шептал ей что-то о семье и любви и о том, что никогда ее не бросит. Но потом он поддался соблазну другра… «Нет! – остановила она себя. – Скажи, как было на самом деле!» Он позволил себе поддаться соблазну, сам выбрал этот путь, превратившись в монстра. А ведь она многим на него походила. Походила всегда. И знала об этом.
Это ее и пугало.
Теперь же она единственный уцелевший повелитель пыли, единственная, кто готов сражаться. Старых талантов больше нет. Нет и Фрэнка Коултона. Да, Комако приехала в Испанию в одиночку, чтобы уберечь остальных от опасности, но, если быть до конца честной, оказалась здесь еще и потому, что не хотела, чтобы друзья увидели, на что она готова пойти.
Но на что именно?
Что бы это ни было, она это сделает.
Комако следовала за человеком с черной собакой по бульвару Ла Рамбла, держась в тени платанов, а когда тот дошел до Бокерии, нырнула в лабиринт улиц позади рынка. За древними стенами виднелась новая застройка квартала Эшампле – фешенебельные площади и новые квартиры, становящиеся выше с каждой неделей, наплевав на дождь. Но в самых старых районах, в лабиринтах переулков, где она сняла комнатушку над лавкой канатчика, царили лишь тени, раздавался скрежет тележных колес, а грязные улицы были усеяны лужами. Ее это вполне устраивало.
Мужчина пересек небольшую площадь с фонтаном в виде сатира, задержавшись на углу переулка с разваливающимися домами. Мелькнул развевающийся шарф, скрывший на мгновение поднятый воротник пальто и надвинутую на лоб шляпу. Мужчина был очень высоким. Лица отсюда не разглядеть. Он размахивал тростью с серебряным наконечником словно оружием, а мастиф рысью следовал за ним.
Подойдя к черной двери с прибитым к ней железным молотком, мужчина вынул из кармана кольцо с ключами. Пес повернул морду к дождю и посмотрел прямо на Ко. У нее перехватило дыхание: в такую погоду управлять пылью она не могла и единственным оружием оставался зажатый в кулаке нож. Но мужчина ее не заметил; пригнувшись, он вошел внутрь, и пес, будто живая тень, скользнул за ним следом.
Комако быстро пересекла площадь. За незапертой дверью она обнаружила побеленную прихожую и уходящий во мрак коридор. В нише на блюдце стояла погасшая свеча. Ко сняла перчатки, крепко сжала фитиль в кулаке – и через мгновение свеча вспыхнула.