Танкист номер один
Валерий Большаков
Танкист номер один
Валерий Большаков
ТАНКИСТ № 1
Глава 1. В ТЫЛУ ВРАГА
Украина, Киев. Сентябрь 2014 года
– Падлюка кацапська!
Лезвие «финки» мелькнуло мимо глаз Геши Репнина, и здоровенный бандеровец в камуфляже, грязный, потный, вонючий, развернулся махом, открывая правый бок.
Геннадий тут же двинул кулаком, «пробивая» вражине печенку. Добавил носком ботинка в колено, заваливая бандерлога.
– Заполучи, фашня!
Но были еще двое – один метался впереди, кроя «москаля» матом с безопасной дистанции, а вот другой как-то извернулся, заходя со спины и локтем охватывая Репнина за шею.
– Сдохни, вата!
Геша саданул его локтем по ребрам, и той же рукой ударил за плечо, попадая в нос обратной стороной кулака. Этого хватило, чтобы освободиться, развернуться, и врезать от души по небритой роже. Нокаут.
А матерщинник-то засуетился, задергался, потащил из кармана… Что у него там?..
Приглядываться Геннадий не стал, не до того было. В два прыжка одолев метры, отделявшие его от любителя нецензурщины, он с разбегу заехал тому ногой по мотне. Выкрутил руку, синюю от татушек, и отобрал пистолет. Травмат? Как же… «Вальтер» П-38.
Сунув трофей за пояс, Репнин отшагнул, наблюдая за полем боя.
Враг повержен, шипит от боли и ругается. Шепотом.
– Контрольные бы вам всем, – процедил Геша.
– Ни! Ни! – проскулил хозяин финского ножа, елозя, как личинка в дерьме.
– С-суки…
Репнин развернулся и скрылся за углом пятиэтажки – жилого дома, где на балконах сохло белье, а окна до самой крыши были заделаны разномастными решетками. Тюрьма со всеми удобствами.
Перебежав улицу, Геннадий пошел дворами, пока не выбрался к скверу. Репнин уже вполне успокоился, да и что такого особенного случилось? По спальным районам Киева гопники ходили толпами, тормозили людей и вымогали деньги на революцию. С женщин снимали серьги, мужиков лишали наличности. Революционный держали шаг…
Геша взглядом мазнул по облезлой стене с размашистым граффити: свастика, автомат Калашникова и вопрос в стиле «гидности»: «Каждой хате автомат. А у тэбэ?»
Репнин поморщился. Еще весной приметы обыкновенного фашизма кололи глаз, царапали душу, вызывая боль своим окаянством, а теперь… А теперь он привык.
Вон, в запущенном скверике – клумбы из покрышек от «КрАЗа». На одной из них, взявшись за руки, прыгали два отрока и пара отрочиц, выпевая: «Хто не скаче, той – москаль!»
Геша усмехнулся. Бытие определяет сознание.
Лично ему хватило месяца, чтобы притерпеться к жизни в фашистском царстве-государстве. Адаптировался.
Запущенный скверик вывел к базарчику – с кривых столиков и занозистых ящиков торговали салом, книгами, хрусталем, утюгами, вязаными салфетками и носками, чищенными орехами и ношенными костюмами. Продавцы – бабы в платках и толстые мужики в вышиванках – представляли тот же колоритный типаж, что и лет девяносто назад, при Петлюре. И разговоры они вели те же:
– Да, б…, я сам на Донбасс поеду им ухи резать! – кипятился заросший селюк. – Я их стрелять, б…, лично буду, кацапов-предателей!
– На ножи ватников! – сурово рубанул его сосед.
Молодой хлопец с чубом негромко говорил покупателю с выстриженными висками:
– …Добробатовцев х…т под Донецком. Какая, в п…, война? Да на х… она кому нужна? Я никуда не собираюсь.
– Пра-ально! А повестки пусть в жопу себе засунут!
Тетка в шапочке с козырьком из синтетики сделала обоим замечание:
– Як же ж вам нэ соромно у цэнтри Кыива размолвляты российскою мовою?
– У москалей мова быдляча! – визгливо рассмеялась густо накрашенная девица.
Парень с чубом вызверился на нее, да с матюгами, но дивчина попалась горластая – отгавкалась…
Геша шагал, словно разведчик в тылу врага – таясь ото всех, растворяясь в толпе. Камуфляж, что ладно сидел на нем, не бросался в глаза – чуть ли не половина мужского населения Киева щеголяла в «пятне» разной степени бэушности. И солдат полно – бритая пацанва, кандидаты в каратели.
«Слава Украини! Героям слава!»
Репнин притормозил у витрины, за которой висело большое зеркало – отразился молодой мужчина, невысокий, широкий в плечах и узкий в бедрах. Голова была обрита наголо – лет пять назад Геннадий еще зачесывал волосы. Зачесывал, пока не обнаружил, что лоб становится все выше и выше. Короче, залысины пошли.
Дожидаться плеши не стал – остригся «под Котовского», и засверкал голой башкой. Экономия, однако – расчески ни к чему, да и в шампунях нужда отпала. Руки моешь – тут же и голову обтер. Вот и вся гигиена.
За витриной висел плакат: «Не купуй российскэ!»
П-патриоты майданутые…
Репнин припомнил, как обрадовался однажды летом, натолкнувшись в одном из дворов на следы старой, полузабытой жизни – качельки, бабушки с колясками, ленивый кот на лавке вылизывает свое хозяйство… Классика!
Через неделю ревнители «гидности» выкрасили в цвета петлюровского флага и лавки, и качельки…
Геннадий поморщился, шагая вдоль желто-голубого забора, мимо «жовто-блакитных» столбов и урн. Даже стволы деревьев были не побелены, а вымазаны державным колером.
Это уже не благоустройство, это диагноз.
Заиграл телефон, и Репнин поспешно вытащил свою старенькую «Нокиа». Звонил, однако не дед, и Геша сразу насторожился: у него была симка от тутошней «Киевстар», и никому, кроме старого, он номера не давал.
– Алё?
– Привет! Не узнал?
– Жека, ты? А как…
Женька довольно хохотнул.
– Я с Донбасса звоню, понял? А как вычислил… Хе-хе… Военная тайна! Слушай, я чего звоню. Тут танкистов ценят, понял? Укропы, когда драпали, кучу техники бросили, а сажать на нее некого. Так что… Намек понял?
– Да понял, понял. Только… Не могу я сейчас, Жека. Я тут в самом логове врага. Дед болеет, понимаешь? А помочь больше некому. Лекарства контрабандой тащу, да и сам, как лазутчик, через границу шастаю. А скоро холода. Буржуйку я поставил, дровами запасаюсь. А если опять погром?
– Как все запущенно… – вздохнул Женька, и добавил витиеватой нецензурщины.
– Не то слово! Если бы я не постригся, шапку носить не смог – волосы бы дыбом стояли. Зигуют все! Вчера, вон, маршировали правосеки. Знаешь, какая у них запевка? «Зиг хайль! Рудольф Гесс! Гитлерюгенд СС!»
– Дурдом… Ну, ладно. Если что, найдешь меня. Пока!
– Пока…
Геша сунул сотовый в карман, и вздохнул. Привет с родины…
* * *
Гешин дед проживал в старенькой высотке, балконы которой были заставлены «тарелками» антенн – те самые «укропы», что орали на улицах «Слава Украине!», дома смотрели «Первый», «Россию» и прочие запрещенные каналы.
Хлябавшие двери подъезда были заклеены объявлениями о сборе средств помощи бойцам АТО – у жильцов выпрашивали белье, обувку, стиральный порошок, зубную пасту, минералку – и далее по списку.
Из подъезда как раз выходил явный западенец в кожухе. Прикладывая к уху сотовый, он бурчал:
– Ты мене чуешь, чи ни?
Пройдя тамбур, Репнин скривился – из мокрого угла под лестницей воняло мочой. Наверняка, этот чертов гуцул отметился.
Вернуть – и ткнуть носом? Геннадий заколебался, но махнул рукой – не стоит привлекать внимание, «явочную квартиру» засвечивать…
Поднимаясь (лифт, само собой, не работал), Репнин перебирал в памяти дорогие ему моменты – тут все располагало к неспешным воспоминаниям. Дом не ремонтировался десятки лет, и весь «культурный слой» оставался нетронутым – имена, вырезанные на перилах; дверь тридцатой квартиры, отделанная досточками от ящиков из-под апельсинов; кафель, плафоны, облезлая краска…
Когда Гена-первоклашка приезжал к деду на каникулы, все тут выглядело точно так же. Тогда еще жива была баба Аня…