Грешник

Она смотрит на меня, солнечный свет переливается металлическими бликами в ее карих глазах и золотыми искрами на пирсинге в носу.
– Но почему? – спрашивает она, и, да поможет мне Бог, эта комбинация ее нежности и прямоты обезоруживает меня. Головокружительная смесь уязвимости и уверенности.
– Зенни, хватит шутить.
– Я говорю серьезно. Почему ты не можешь заняться со мной сексом?
  
– Ты младшая сестра Элайджи, – отвечаю я. – Ты слишком молода для меня. И ты монахиня. – Перечисляю я и к каждой причине поднимаю вверх по одному пальцу. Моя рука застывает в воздухе, как будто произношу самую необычную клятву скаута из когда-либо произносимых.
Зенни встает и подходит ко мне, обхватывая три моих пальца своими, и это так похоже на мои фантазии о ее кулаке на моем члене, что мне приходится на секунду закрыть глаза.
– Мы можем хотя бы обсудить это?
– Тут нечего обсуждать, – бормочу в ответ, мои глаза все еще закрыты. – О таких вещах не рассуждают.
– Я не люблю ложь, даже недосказанность, но, если это необходимо, тогда… Элайдже необязательно знать.
Я открываю глаза.
– Шон, я не прошу о предложении руки и сердца или о свиданиях. Мне нужна помощь.
– Ага, и секс поможет?
Она садится на журнальный столик передо мной, прижимая обутые в шлепанцы ноги к моим классическим ботинкам, а ее колени с натянутым поверх сарафаном трутся о дорогую шерсть моих брюк.
– Ты позволишь мне хотя бы объяснить? Пожалуйста?
Я настолько отвлечен ощущением того, как ее колени касаются моих, что едва могу говорить, и мне удается лишь кивнуть.
– Хорошо, – произносит она, делает вдох, а затем нервно выдыхает, отчего выбившаяся прядь ее волос взлетает вверх. – Итак, дело вот в чем. Примерно через четыре недели я стану послушницей. И хотя это не последний шаг, но все равно очень важный. Возможно, наиболее значительный. Я надену свадебное платье и сменю свое имя. А в конце семестра перееду из комнаты в общежитии в монастырь на постоянное проживание и начну носить монашеское одеяние. Таким образом моя мирская жизнь Зенни закончится, и я стану невестой Христа.
– Все остальные сестры, в том числе наставница послушниц и настоятельница, предупреждали, что мне следует ожидать периодов сильного искушения и сомнений, прежде чем я пройду процесс посвящения в послушницы. Они говорили, что это естественно и даже полезно, но этого не произошло. Скорее наоборот – уверенность в том, что именно таков должен быть мой путь, только окрепла.
– Я… хорошо. Звучит прямо противоположно твоему желанию заняться сексом с каким-то незнакомцем намного старше тебя.
– Ты вовсе не незнакомец, – возражает она, улыбаясь. И черт бы побрал эту ее улыбку. Широкая, нежная и такая невероятно соблазнительная для поцелуев. – Но я понимаю, почему ты считаешь это бессмыслицей. Дело в том, что, мне кажется, меня должны охватывать сомнения и я должна испытывать искушение уйти. И то, что я этого не чувствую, меня сильно беспокоит. Создается впечатление, что делаю что-то не так.
Чувствую, как мои брови сходятся на переносице.
– Знаешь, лично я думаю, что любой, кто верит, не испытывая сомнений, занимается самообманом, но, безусловно, в этом ведь и заключается главная цель? Верить без сомнений?
Ее улыбка становится шире, как будто мои слова подтвердили ее правоту.
– Видишь? Это как раз то, что мне нужно!
– Подожди… Что?
– Все эти «ты занимаешься самообманом», все эти «Бога не существует, и ты впустую тратишь свою жизнь», все это! Я чувствую, что, если кто и может заставить меня усомниться в моем призвании, так это ты.
Я… я не знаю, нравится ли мне это.
И не знаю почему. Если бы час назад вы спросили меня, хотел бы я уберечь невинные души от траты их жизней впустую на несуществующее божество (и связанную с ним религиозную бюрократию, которая плевать на них хотела), ответ был бы утвердительным. Но теперь, когда передо мной предполагаемо невинная душа, и она говорит, что я хорош тем, что заставляю ее сомневаться в вещах, которые она считает ценными… Не знаю, это не так уж приятно.
Она продолжает, не подозревая о моей внутренней борьбе.
– Я думаю, что вера, проверенная сомнением, самая сильная из возможных, и моя наставница с этим согласна. Она также считает, что у меня не было… э-э-э… – Лицо Зенни вспыхивает, когда она смотрит вниз на наши соединенные ноги. – Достаточного опыта, чтобы по-настоящему осознать, от чего я отказываюсь в своем решении присоединиться к сестрам. Она полагает, что мне нужно больше узнать о мире, прежде чем оставлю мирскую жизнь.
Я все еще перевариваю тот факт, что являюсь для Зенни дьяволом-искусителем, и поэтому мне требуется некоторое время, чтобы осмыслить то, что она говорит.
– Твоя наставница советует тебе заняться сексом?
Зенни поднимает на меня глаза и пытается говорить непринужденно и в какой-то мере искушено, но затем застенчиво отводит взгляд, и это ее выдает. Этот разговор ее явно смущает, что довольно очаровательно, учитывая, как решительно и смело она вообще затронула эту тему.
– Она в некотором роде незаурядная женщина, и как монахине ей чужды условности. Но девственность не является обязательным условием для вступления в монастырь… А вот воздержание от секса – одно из условий для того, чтобы остаться там после того, как примешь свои обеты.
– И тебе по-прежнему позволят дать обеты, если ты недавно, э-э-э, познала «прелести мирской жизни»?
Зенни игриво смеется.
– Как я говорила, у меня неординарная наставница, а моя настоятельница, скажем так, очень современная. Она говорит, что предпочла бы, чтобы ее сестры выбирали этот путь, имея опыт, нежели давали свои обеты в невежестве.
Должен признать, что это довольно мудрый взгляд на религиозную жизнь, если там хоть что-то можно назвать мудрым, а не, знаете, порочным или бессмысленным.
– Ясно, значит, ты полагаешь, что, ну, не знаю, недостаточно тщательно обдумала свой выбор или что-то типа того, потому что у тебя не возникало сомнений и твои наставницы поощряют тебя трахнуться с кем-нибудь, чтобы заставить эти сомнения проявиться.
– Ну, – говорит Зенни, складывая руки на коленях и глядя вниз, – скорее, они полагают, что моя уверенность настолько тверда лишь потому, что на самом деле я не разобралась с тем, что оставляю позади. И это не только секс. Это также деньги, близкие отношения, свобода и другие легкомысленные вещи. Шон, я не просто хочу заняться сексом, – объясняет она, снова встречаясь со мной глазами. – Я хочу, чтобы кто-нибудь показал мне все, чего мне будет не хватать. Хочу, чтобы кто-нибудь бросил мне вызов и испытал меня. И если я испробую все, что мир может мне предложить, и мое желание посвятить свою жизнь Христу не изменится, тогда я точно буду знать, что именно этот путь мне предначертан судьбой. Это будет зрелый выбор, а не выбор, сделанный по наивности.
Ее глаза гипнотизируют, медные ободки темнеют, превращаясь в озера такой глубины, что я едва могу различить, где они сливаются с ониксом ее зрачка.
– Если ты действительно этого хочешь, – говорю я, едва не теряя голову от ее взгляда, – тебе следует найти парня своего возраста. Или, черт побери, того, кто верит в то же, что и ты.
Она качает головой, и это, наконец, разрушает чары. Резко встаю и подхожу к окну, потому что не могу смотреть на нее, находясь так близко. Особенно когда она просит о том, ради чего я готов пожертвовать собственной душой.
К сожалению, скорее всего, цена будет именно такой. Не моя душа как таковая, поскольку я не верю в это дерьмо, но вы понимаете. Все, что осталось во мне от чести и нравственности.
  
– Это должен быть ты, – умоляет она. – Последние шесть месяцев я пыталась последовать совету матери-настоятельницы. Ходила в колледж в обычной одежде вместо униформы, пыталась флиртовать с парнями в классе, даже согласилась на пару свиданий, но никто меня не заинтересовал. Никто не заставил меня усомниться в своем решении. На самом деле большинство парней, с которыми я общалась, лишь подтвердили мое мнение, что я ничего не теряю. У меня даже не возникло желания поцеловать кого-то из них, а в тот вечер на благотворительном ужине, организованном Элайджей, я как раз прощалась со всем этим планом. Решила нарядиться, выпить чего-нибудь алкогольного и притвориться, что так и должно быть. А потом я бы отказалась от своей идеи искать сомнения. В смысле, если я искала сомнения и не нашла их, это ведь что-то, да значит? Может, Бог не хотел, чтобы я сомневалась?