Грешник

На другом конце провода повисает тишина.
– Эйден? Ты еще там?
Он отвечает не сразу, но когда все-таки отвечает, его голос звучит сдавленно.
– Сестра Элайджи?
– Да.
– Монахиня?
Откуда он знает, если даже я, лучший друг Элайджи, не знал?
– Это долгая история, – отвечаю я.
– Ты ведешь монахиню на свидание, – говорит Эйден, как учитель, объясняющий ученику, как решить логическую задачку. – Ты встречаешься с монахиней.
  
– Не совсем… так, – уклончиво отвечаю я. – Все сложно.
– О боже! – восклицает Эйден. – Элайджа тебя убьет.
– Элайджа не узнает, – твердо заявляю я. – Потому что мы с Зенни ему об этом не скажем.
– Но… – Эйден издает раздраженный звук.
– Никаких «но», чувак. Ты же не собираешься с ним встречаться, чтобы рассказать об этом, и никто другой не расскажет. Все будет в порядке.
Эйден все еще взбудоражено что-то бормочет.
– И в любом случае нам стоит поговорить о тебе. Я заметил, что в последние несколько дней ты не совершал рейды по моему холодильнику. Я уже было подумал, что ты умер или еще что.
– Я просто занят, – говорит он, и в его голосе слышны нотки недосказанности. Но в случае с Эйденом недосказанность в порядке вещей. В конце концов, он же парень из Белиза.
– Ладно, хорошо. Не буду совать нос в твои дела. Просто дай знать, если тоже встречаешься с монахиней.
Это вызывает у него смех.
– Я не такой чокнутый, как ты.
– Пока, – предупреждаю я и говорю это в шутку, но мои слова повисают в воздухе, как своего рода пророчество, пока мы обсуждаем планы на сегодняшний вечер и завершаем разговор.
  
XVIII
 
– Куда мы едем? – интересуется Зенни. – И почему в твоей консоли торчат шестьдесят долларов?
– Увидишь. А шестьдесят долларов, потому что у нас шикарное свидание, Зенни-клоп. – Естественно, я шучу, потому что могу с легкостью потратить десятки тысяч долларов за один вечер с ней и на самом деле рассматривал такой вариант. Я думал о том, чтобы увезти ее на Сент-Барт, или в Париж, или на Сейшельские острова, но каким-то образом понимал, что это не произведет на нее впечатление.
А я действительно хочу произвести на нее впечатление. Или, точнее, хочу, чтобы она повеселилась, чтобы была счастлива, чтобы почувствовала, каково это – не держать весь мир на своих плечах. Хочу видеть ее улыбку, слышать ее смех. Хочу, чтобы сегодняшний вечер принадлежал только ей, а не ее диплому медсестры, ее приюту или обманутым ожиданиям ее семьи. Ничто не сможет завладеть ею сегодня вечером, кроме смеха и плохой пиццы.
Однако Зенни не замечает юмора в моем тоне, потому что неловко потирает ладони о джинсы.
– Может, мне стоит переодеться?
Я демонстративно опускаю взгляд на свою одежду: джинсы и искусно помятую рубашку.
– Ты прекрасно одета.
– Ладно, – говорит Зенни, а затем немного нервно, с ноткой самоуничижительности хмыкает. – Иногда мне кажется, что я совсем забыла, как нужно одеваться для повседневной жизни, потому что обычно ношу либо форму медсестры, либо церковное одеяние. Не то чтобы я знаю, куда мы сейчас едем, – многозначительно добавляет она.
Я не клюю на ее попытку выведать информацию. Это должен быть чертов сюрприз. Переключаю передачу, когда мы съезжаем на обочину, и затем спрашиваю:
– Значит, после того как принесешь свои обеты, ты все время будешь носить одежду монахини, но сейчас тебе необязательно все время облачаться в одеяние послушницы?
Зенни кладет голову на подголовник и закидывает ноги на приборную панель. Это так свойственно молодежи, так типично для студентов, что я улыбаюсь.
– В каждом ордене есть свои правила относительно одежды, – говорит она, не видя моей улыбки. – В ордене Сестер милосердия доброго пастыря мать-настоятельница вместе с послушницей решают, когда и где она надевает свою униформу. В моем случае мать-настоятельница хочет, чтобы я чаще носила мирскую одежду, потому что обеспокоена моей молодостью. Мы договорились о том, чтобы я облачилась в церковную одежду в приюте и на мероприятиях в монастыре, на этом все. Но я видела, как некоторые послушницы носят свою униформу постоянно.
Какое-то время я обдумываю ее слова и прихожу к важному заключению.
– Я все равно хочу трахнуть тебя в твоем одеянии послушницы.
В ответ она прикусывает губу и очень внимательно рассматривает свои кроссовки.
– Ладно, – бормочет Зенни, и от меня не ускользает, как она ерзает на месте.
Моя улыбка становится шире.
По дороге на наше свидание Зенни пытается угадать, куда едем, но безуспешно. Она высказывает такие предположения, как рестораны и кинотеатры, в ответ на что я усмехаюсь, как пират из любовных романов. А затем предлагает другие варианты, и я почти жалею, что не додумался об этом сам: например, дендрарий или местный клуб импровизаций. Но нет – мы идем в место менее модное и гораздо более молодежное, чем клуб импровизаций, и я говорю ей об этом, что надолго ставит ее в тупик.
Наконец я съезжаю с автострады на одном из тех пригородных съездов, где есть отель, «Макдоналдс» и кабинет мануального терапевта, и проезжаю несколько поворотов к месту назначения. Затем паркую машину и поворачиваюсь к ней лицом.
– Ну? – спрашиваю я.
Она приподнимает бровь, как голливудская старлетка.
– Ты серьезно ведешь меня на каток?
– Да, Зенни-клоп. Твои ролики в багажнике, – отвечаю я, забирая свои вещи, и открываю дверь.
– Подожди… Мои ролики? У меня нет… – Она замолкает, когда выходит за мной из машины к багажнику, и видит, что у нее действительно есть пара роликовых коньков.
– Не хотел рисковать, вдруг у них не будет свободных роликов напрокат, – объясняю я, вынимая наши вещи из багажника, и закрываю его. – Поэтому я запомнил твой размер и попросил своего помощника заказать роликовые коньки.
Она мгновение смотрит на меня, а затем недоверчиво качает головой. Однако ее лицо расплывается в довольной улыбке, так что я уверен, что у меня не слишком большие неприятности.
– Ладно, богатей, – говорит она.
– Это свидание не с богатеем, – возражаю я. – Это как раз обычное свидание, на которое ходят обычные люди.
– С изготовленными на заказ роликами и припаркованной снаружи «Ауди R8»? – смеется она.
– Ну, я не собираюсь идти на компромисс во всем.
Она берет меня под руку, счастливо улыбаясь.
– Должна признаться, именно на такое свидание я захотела бы пойти, если бы это было по-настоящему. Идем.
И мы идем внутрь, платим за вход по шесть долларов и входим в тускло освещенный вестибюль с жутким ковровым покрытием. В почти пустом помещении гремит музыка – сорок лучших поп-композиций, а воздух пропитан запахом несвежего попкорна, и слова Зенни «если бы это было по-настоящему» выводят меня из себя. У меня возникает неприятное ощущение, будто я сам нахожусь в романе про Уэйкфилдов, что я как тот горе-герой или героиня, которые начинают влюбляться, хотя знают, что не стоит, что мы об этом не договаривались, даже если я знаю, что мое сердце будет разбито.
Но я не могу остановиться. Это как наблюдать за проносящейся по прерии бурей или за тем, как град разрывает листья, барабанит по крышам и земле. Он сыплется, и все, что я могу сделать, это укрыться.
Ролики Зенни сидят идеально, как и мои, и она восхищенно хлопает в ладоши, когда я вскакиваю на ноги и объезжаю стол спиной вперед. Свет отражается от гвоздика у нее в носу, и она такая невероятно сексуальная, такая чертовски молодая, что мне хочется уже перемотать время вперед, к концу вечера и к тому, что я запланировал, но мне удается держать себя в руках. Как только она надевает ролики и сдает свою обувь, мы выезжаем на сам каток – площадку с деревянным полом, заполненную дискошарами и десятками подростков, слишком маленьких, чтобы проводить субботние вечера за чем-то более интересным.
  
– Не знала, что ты умеешь так хорошо кататься! – восклицает она, пока я катаюсь вокруг нее.