Грешник

Я пока не позволяю ей, возвращая свое внимание к ее рту. К этим надутым губкам, которых касаюсь своими губами, получая ту же открытость взамен. Я скольжу по ее языку в нежном, страстном танце. Боже, этот язычок с его неуверенностью и неопытностью… Не могу сдержать рычание, когда она храбро дотягивается до моей шеи и крепче прижимает меня к себе, углубляя поцелуй.
И мысль о том, как ее неопытный язычок совершает те же самые легкие движения по головке моего члена, сводит меня с ума, посылая по венам такой сильный прилив желания, что моя рука сама собой сжимается вокруг петли для ремня, и я рычу Зенни в губы.
  
Она тяжело дышит и отстраняется ровно настолько, чтобы заговорить.
– Что еще нужно девушкам? – спрашивает она. – Покажи мне то, чего не смог бы сделать мальчик.
Другой рукой я провожу по воротнику ее футболки, подразнивающе касаюсь чашечек лифчика, достаточно сильно, чтобы она чувствовала возбуждение, но не настолько, чтобы удовлетворить ее желание.
– В смысле, ты хочешь, чтобы мужчина доставил тебе удовольствие? Хочешь, чтобы я запустил руку тебе в трусики и избавил от этой невыносимой сладостной боли?
Она нетерпеливо кивает, приоткрывая губы и извиваясь подо мной, ее глаза расширяются.
– Мне нужна твоя помощь, – шепчет она. – Ни один мальчик моего возраста не знает, как удовлетворить меня.
Игра немного меняется, смещаясь под опасным углом, а затем Зенни берет и сбрасывает нас с обрыва.
– Если бы я все еще была подростком, – говорит она, ее глаза находят мои, и, черт возьми, они такие темные и голодные, что я ни за что не смог бы отказать ей, чего бы она ни захотела. – А ты по-прежнему был бы мужчиной…
– Это было бы неправильно, – выдавливаю из себя, хотя любой судья, способный прямо сейчас прочитать мои мысли, отправил бы меня прямиком в тюрьму.
– Семнадцать, – продолжает она. – Почти восемнадцать.
– Аморально.
Наконец она прижимается своими бедрами к моим и трется о мой возбужденный член.
– Почти законно.
Мой член дергается, он неприлично тверд.
– Господи Иисусе.
– Четыре года назад, – настаивает она. – Мне было бы почти восемнадцать.
– Зенни, мне было бы тридцать два.
– А если именно тогда ты увидел бы меня? Что бы ты сделал?
– Я бы… – Черт. Я не могу ясно мыслить.
– Если бы ты увидел меня, и я призналась бы тебе, что мне нужна помощь? Что мое тело испытывало какие-то странные ощущения, и я знала, что только ты можешь все исправить?
– Зенни, – умоляю я. Она снова это сделала. Забрала у меня контроль, украла его и оставила меня ошеломленным и сбитым с толку, хотя предполагалось, что я эксперт, а она девственница.
Она берет мою руку, которой я все еще поглаживаю чашку лифчика, и направляет ее вниз, к пуговице на джинсах.
– Просто притворись, – бормочет она. – Это всего лишь понарошку. Я знаю, ты бы этого не сделал, но теперь я взрослая, и мы можем притвориться, что сделал бы.
– Я…
– Если бы я показала тебе, где болит? – спрашивает она, теперь направляя мою руку к своей промежности. Даже через джинсовую ткань она такая горячая. Зенни сильнее прижимает мою руку к себе и трется об нее. – Если бы я умоляла, вновь и вновь? Если бы сказала: «Только сейчас, всего один раз, научи меня, как унять эту боль»?
«Научи меня, как унять эту боль». Господи, я не могу устоять перед этой просьбой. Я испускаю мучительный, прерывистый вздох, и она понимает, что я попался на крючок. На ее губах играет торжествующая улыбка.
Я поднимаю руку к пуговице ее ширинки и расстегиваю с привычной легкостью. Мы оба смотрим на это сверху вниз, на мою руку в слишком дорогих часах, на ее старую футболку, и мне кажется, что сейчас очень даже легко притвориться. А потом, когда, расстегнув ее джинсы и скользнув пальцами вниз по трусикам, я чувствую, насколько она возбуждена, все притворство летит к чертям.
– Детка, – шепчу я, обнимая ее одной рукой за талию, чтобы не дать упасть, а второй ласкаю ее гладкие складочки. – Моя маленькая монашка такая мокрая для меня.
Она хнычет в тот момент, когда я нахожу пальцами ее вход.
– Это тебе нужно, милая? Чтобы я трахнул пальцем эту девственную киску?
Она отчаянно кивает, выдыхая «пожалуйста» и пытаясь толкнуться на мои пальцы. Из-за роликов она не может ровно стоять на ногах, и единственное, что удерживает ее, – это моя рука на талии и два больших пальца, обводящие ее киску. Моя рука в ее самом сокровенном месте, пальцы постепенно, нежно и умело раскрывают ее, в то время как ладонь обхватывает клитор.
– Думаешь, ты готова для двух пальцев? – спрашиваю я.
– Я… – Она запрокидывает голову назад к стене. – Да, боже, пожалуйста!
– Отлично, – говорю ей. – Тебе нужно научиться принимать больше одного пальца, если ты собираешься повзрослеть и принять мой член.
От моих постыдных, запретных слов она закрывает глаза и сжимает в кулаках мою рубашку.
– Да, пожалуйста, пожалуйста! – стонет она, и я скольжу двумя пальцами внутрь.
Она такая охрененно тугая и влажная, что моя рука покрыта ее соками. И она такая великолепная, такая милая и сексуальная, моя… Моя смелая почти девственница. Так легко забыть, что скоро она покинет меня, что на самом деле она хочет не меня, а только мое тело и мой опыт. Легко сделать вид, что она действительно хочет меня, властного, порочного Шона, и что когда начинает, задыхаясь, произносить мое имя, когда берет меня за руку, она делает это потому, что чувствует то же самое, что и я: жгучее, необузданное желание.
– Так приятно, – выдавливает она. – О боже, Шон, это так приятно, так приятно…
Она бьется и извивается на моих пальцах, а я продолжаю ласкать ее сладкую маленькую киску, поглаживая изнутри и заставляя стонать; потираю клитор, а затем утыкаюсь лицом в ее шею и вдыхаю запах секса и розы, когда она тихо вскрикивает и крепко сжимается вокруг моих пальцев. Еще больше ее влаги сочится на мою кожу, и ее киска сокращается в долгих соблазнительных судорогах, которые безумно меня заводят, но, думаю, я мог бы почти отказаться от собственного удовлетворения, если бы у меня была возможность доставлять Зенни такое удовольствие каждый день. Это пьянящее ощущение, почти такое же будоражащее, как мой собственный оргазм.
Я никогда не испытывал такого, этой удовлетворенной, нежной, и да, гордой взволнованности, которую ощущаю сейчас, пока вытаскиваю руку из ее трусиков и медленно застегиваю ее джинсы. Я облизываю свои пальцы дочиста, как животное, которым и являюсь, пока она наблюдает за мной из-под опущенных ресниц, а затем говорю:
– Это лишь начало того, что я запланировал для твоей киски на сегодняшний вечер.
И на этот раз уже она хватает меня за руку и тащит к нашим ботинкам и носкам, а затем, хихикая и краснея, нетерпеливо ведет обратно к «ауди», чтобы я отвез нас туда, где мы оба хотим быть.
  
XIX
 
– Мы займемся сексом сегодня вечером? – спрашивает моя нетерпеливая девочка, пока мы едем в лифте. – Я так хорошо справилась с твоими пальцами.
– Милая, два пальца не идут ни в какое сравнение с моим членом, – самодовольно сообщаю я. Однако, видя ее разочарование, заверяю: – Но мы все равно отлично повеселимся сегодня.
– Я хочу заняться сексом, – выражает недовольство она.
– Послушай, мисс «Половой акт не определяет секс», я думал, мы договорились, что я буду сам задавать темп. И это все является сексом, помнишь?
Она удрученно вздыхает.
– Да. Я помню.
– Хорошо. Ты – моя, милая, и я буду дорожить тобой. Хочу насладиться каждой частичкой твоего тела, пока ты расцветаешь, как бутон.
  
Мои слова – чистая правда, но втайне я рад, что она изголодалась по сексу. Я тоже жажду насладиться ею, но даже полное истощение не помешает мне превратить ее первый опыт в волшебство. А это требует времени.
Как только мы заходим в квартиру, я даю ей пять минут, чтобы она подготовилась для меня, а затем говорю, чтобы разделась и легла на кровать. Моя просьба встречена приподнятой бровью.