Грешник

Она будет по мне скучать. Она меня бросит.
И я умру, когда она это сделает.
– Кончи в меня, – просит она, уткнувшись мне в грудь. – Заполни меня.
– Не могу, – хрипло отвечаю я. – Не могу.
Я отстраняюсь, моя влажная эрекция упирается в ее живот, и тогда это происходит. Я кончаю, несколько раз проведя членом по ее животу, когда удовольствие жгучей волной разливается в паху. А затем, прерывисто дыша, я изливаюсь в презерватив, и меня бросает в жар, в то время как член пульсирует прямо над ее лоном. От этой мысли оргазм становится еще мощнее, я словно пещерный человек, жаждущий оказаться внутри женщины и зачать с ней своего ребенка.
  
Но ребенка не будет, как и не будет никаких прав на нее. Бог заклеймил ее первым.
Я прижимаю ее к себе, пока не утихают последние волны моего оргазма, и когда отстраняюсь, Зенни одобрительно бормочет о том, каким мощным он был, что посылает новый разряд возбуждения моему обмякшему члену.
– Я могу выбросить его здесь? – спрашиваю я, кивая головой на презерватив.
Зенни смеется.
– Презервативы и раньше находили в мусорном ведре приюта.
Я завязываю его и вытираюсь, затем запихиваю член обратно в штаны и застегиваю молнию, а повернувшись обратно к Зенни, нахожу ее совершенно обнаженной, без единого лоскутка одежды, кроме этих проклятых гольфов.
– Еще, – просто заявляет она. – Хочу еще.
Я подхожу к ней, словно хищник, готовый напасть, и из горла вырывается рык.
– Еще?
– Да, – говорит она, проводя языком по верхнему краю зубов.
– Еще что-нибудь из того, чего тебе будет не хватать?
Если она и замечает горечь в моем голосе, то не подает виду.
– Да.
Я ловлю ее обнаженное тело в ловушку своих рук, упираясь ладонями в край столешницы по обеим сторонам от ее бедер.
– И по чему же ты будешь скучать, Зенни? Когда ты станешь монахиней, когда станешь невестой Бога?
– По твоему члену, – напрямую отвечает она. И пусть я не доволен поворотом, который приняли ее мысли, все равно я горжусь тем, что она произносит непристойности, которые мне нравятся. Я горжусь ее смелостью.
– Он твой. В любое время, когда ты этого захочешь. Что еще?
– М-м-м, по твоему рту, – отвечает она, и, уловив намек, я покрываю легкими поцелуями ее шею, ложбинку между грудей и упругую кожу ее живота. Я закидываю ее ногу себе на плечо и раскрываю ее сладкую киску для своего рта, а затем демонстрирую ей все трюки, уловки и жадные ласки, которые заставят ее скучать по моему рту еще больше.
Она зарывается пальцами в мои волосы и дергает. Я слышу, как ее гольф с шуршанием трется о мою толстовку, и это сводит меня с ума, клянусь гребаным Богом.
– Я буду скучать по твоим пальцам, – стонет она, когда мои руки присоединяются ко рту.
– По щетине на твоем подбородке, – продолжает она, когда я оставляю колючие поцелуи на внутренней стороне ее бедер.
– По тому, как ты смотришь на меня, когда лакомишься моей киской, словно хочешь съесть мое сердце. – И, конечно же, я смотрю на нее снизу-вверх, проверяя, что она видит, какие влажные у меня губы каждый раз, когда отстраняюсь, чтобы сделать вдох.
– Что еще? – хрипло требую я, уткнувшись в ее плоть. – О чем еще ты думаешь?
Она колеблется, а затем решительно произносит:
– Ощутить, как ты кончаешь во мне. Без презерватива.
Это заставляет меня задуматься. Задуматься. Встать.
– Продолжай, – приказываю я.
– Задаваться вопросом, не забеременела ли я от тебя. – Ее голос понижается до шепота. – Быть беременной.
О боже мой, эта женщина. Эта женщина и мой бедный, изнывающий член, снова возбужденный для нее. Из-за нее.
Я провожу рукой по ее животу настойчиво и самоуверенно.
– Мой ребенок здесь? – спрашиваю я с угрожающим рыком. – Ты будешь скучать по ощущению, как мой ребенок растет внутри тебя?
– Да, – признается она. – А ты бы не хотел? Ты бы не скучал?
– Конечно, я бы скучал. Конечно, я этого хочу. – Я прижимаю свою большую и напряженную ладонь на ее животе, целуя Зенни до тех пор, пока она едва может дышать.
– Я все время думаю об этом. Каждую минуту наяву, а потом и в моих снах тоже. Как ты носишь моего ребенка. Как ты кормишь грудью моего малыша.
При слове «кормишь грудью» я нежно пощипываю один из ее сосков, и это незначительное движение, кажется, отзывается эхом по ее телу, вызывая мурашки на коже.
– Мать твою, – бормочет она, и я не могу сдержать улыбку, потому что она сейчас выражается, как я. Наклоняюсь и облизываю тугой бугорок, который только что ущипнул, затем провожу языком по ее ареоле и снова ласкаю упругий сосок.
После чего встаю.
– Что еще?
– Выйти за тебя замуж, – шепчет она, а затем отводит взгляд, как будто не может вынести собственных слов.
Мое бешено колотящееся сердце угрожает выпрыгнуть из груди. Может ли она на самом деле ответить мне взаимностью? Дети и женитьба – это проявление любви, любовные слова, конечно же, она имеет в виду, что упускает шанс сделать это со мной, а не только в целом…
Я собираюсь признаться ей. Прямо сейчас, когда наши сердца переполнены страстью и искренностью. Я скажу ей.
Но она опережает меня и признается:
– Я хочу, чтобы ты трахнул меня, – говорит она застенчивым голосом. – …Туда.
Я настолько погружен в репетицию своего признания в любви, что не сразу улавливаю ее просьбу.
– Что ты сказала?
– Я имею в виду… в попу, – отвечает она. Свет на кухне слишком тусклый, чтобы я мог разглядеть румянец на ее щеках, но я знаю, что он есть. – Я хочу попробовать это хотя бы раз, прежде чем…
Прежде чем она оставит меня.
Господи! Как эта мысль может все еще причинять такую боль? Как это может причинять боль все больше и сильнее, как будто тебя переезжает поезд, как будто тебя растягивают на дыбе, как будто прибивают гвоздями к кресту?
«Скажи ей сейчас. Скажи, чтобы она знала».
Я снова открываю рот, но она уже берет мою руку и проводит ею по упругому округлому изгибу своей попки.
– Пожалуйста, – шепчет она. – Я не хочу ничего упускать. Хочу все попробовать.
Мое сердце колотится в груди, возражения, словно маленькие молоточки, стучат по черепу, а член – что ж, мой каменно-твердый член упирается в зубцы молнии, как сокамерник, пытающийся вырваться на свободу.
– Я…
– Шон, – умоляет она, разворачиваясь в моих объятиях и наклоняясь вперед на столешницу. Из-за этого движения я не знаю, куда смотреть, на упругие изгибы и стройные линии, четкий изгиб талии или аппетитную округлость бедер. Она также выставляет на показ ее упругую, милую попку. И затененную расщелину между ног.
Причины, по которым я прямо сейчас должен сказать Зенни, что люблю ее:
Первая – я ее люблю.
Вторая – она должна об этом знать.
Третья – ей нравятся честные парни.
Четвертая – старая монахиня велела мне это сделать.
Причины, по которым я должен подождать, прежде чем признаться ей:
Первая – она стоит, нагнувшись над столешницей.
«И действительно, – думаю, когда я провожу руками по ее талии и попке, – я буду любить ее еще больше после того, как мы займемся аналом, так к чему такая спешка? Это может подождать».
Это может подождать. Только вот…
Вздох. Раздраженное фырканье. Ворчание от досады.
– Зенни, мы не можем делать это здесь, – тихо объясняю я, продолжая ласкать и поглаживать ее тело вопреки своим словам, потому что, черт возьми, ничего не могу с собой поделать. Особенно когда она вот так наклоняется и смотрит на меня через плечо с дерзкой полуулыбкой.
– Почему нет?
– Потому что это гребаная кухня, – отвечаю я, пощекотав ее бока.
  
Она хихикает от моего прикосновения, но потом дуется на меня.
– Я не хочу ждать, – говорит она. – Хочу иметь возможность оглянуться назад и сказать, что я была спонтанной. Сказать, что в кои-то веки мне было наплевать на то, что думают другие, что я не делала ничего такого, чтобы стать лучшей в этом. Что я сделала это только потому, что мне так захотелось. Только для себя. Вначале я едва могла заставить себя решиться на это, но теперь… – Она застенчиво улыбается мне. – С тобой мне стало легче чего-то хотеть, легче требовать то, чего я хочу. И это так приятно.