Грешник

Нет, я не могу этого сделать, я обещал, обещал…
Черт, черт, зачем я вообще сделал такое глупое заявление? Потому что теперь я хочу только этого – кончить в нее, и мне кажется, что если я не смогу этого сделать, если лишу себя этой единственной вещи, то умру. Я просто умру.
– Это кажется таким грязным, – шепчет она. – То, что ты трахаешь меня туда.
– Тебе нравится это, детка? Тебе нравится, что я там?
  
– Мать твою… да.
– Грязная девчонка, – рычу я, оборачивая руку вокруг ее талии и дергая практически в вертикальное положение, затем скольжу рукой выше, удерживая Зенни вот так, и обхватываю ее горло. Другой рукой я продолжаю ласкать ее киску, дразня пальцами ее мокрую щелочку. – Моя рука вся в твоих соках. Ты ведь из-за меня такая мокрая? Такая возбужденная оттого, что мой член у тебя в заднице?
Мои слова и ласки заставляют ее извиваться и сжиматься, и она протягивает руки назад, чтобы схватить меня за плечи. И затем, когда я погружаюсь глубоко в ее девственную попку, она кончает с протяжным горловым стоном. Она произносит мое имя и Божье тоже, но в основном это долгий стон, который мог бы сам по себе стать гимном. Стон, который я запомню, как молитву.
Она – это все, что меня окружает, не только скользкий туннель, сжимающий мой член, но и нежное прикосновение кожи и тепло передо мной, аромат розы в моем носу, сладкий вкус ее влагалища, все еще оставшийся на моем языке. Ее смех все еще витает в воздухе, свидетельство ее страсти и преданности окружает нас со всех сторон. Ее умные слова и ее противоречия, ее храбрость, уязвимость и целеустремленность…
Резкий спазм члена становится последним предупреждением, и я рывком выхожу из нее, как раз, когда начинаю кончать. Сперма растекается повсюду толстыми струями, и, будучи диким зверем, я зажимаю изливающийся член между ее ягодиц и трахаю покрытую спермой расщелину, пока последние отголоски оргазма наконец не утихают, и мое тело постепенно расслабляется.
Мы все липкие и скользкие от масла и спермы, Зенни слабо смеется, когда встает и вытирает рукой вспотевшее лицо. Я знаю, что выгляжу нелепо полностью обнаженным, со все еще влажным членом и ошеломленным выражением лица, но всего этого недостаточно, чтобы остановить поток глупых слов. Просто я так счастлив, и мне так хорошо, и она улыбается и потягивается, как кошка, и я люблю ее, люблю ее, люблю.
– Я тебя люблю, – произношу я.
И мир рушится с оглушительным треском.
  
XXVII
 
Зенни поворачивается ко мне с застывшим лицом.
– Что ты сказал? – шепчет она.
Я тянусь за стопкой бумажных полотенец, чтобы вытереть масло… и все остальное.
– Я сказал, что люблю тебя. А теперь постой, пожалуйста, спокойно.
Она отталкивает мою руку, не давая мне вытереть себя. Ее улыбка исчезла, глаза широко раскрыты, и все тело напряжено, она похожа на испуганное животное, готовое убежать.
– Ты… любишь меня? – Она говорит это таким тоном, как будто я только что признался, что в свое свободное время трахаю дыни, приготовленные в микроволновке. Ее слова наполнены ужасом и почти отвращением.
– Зенни. – Но прежде чем я успеваю придумать, что еще сказать, прежде чем успеваю хотя бы справиться с зияющей, ноющей дырой в моей груди – дырой, которую проделала Зенни, – она продолжает:
– Ты сказал, когда мы начинали все это, ты сказал, что мы не влюбимся друг в друга!
– Позволь мне сначала вытереть тебя.
Она отшатывается от меня.
– Ты сказал! – обвиняет она.
Я вздыхаю и просто протягиваю ей бумажные полотенца. Она настороженно их принимает.
– Я никогда такого не говорил, – отвечаю ей. – Ты сказала, чтобы я не поднимал эту тему. И тогда я сказал, что не думаю, что для тебя это будет проблемой.
Какая-то уязвленность мелькает в ее глазах, но быстро исчезает, и я не успеваю проследить ее источник.
– И ты хочешь, чтобы это стало проблемой для меня?
Это похоже на вопрос с подвохом. Хотя я уже достаточно взрослый и опытный, чтобы ответить, все же не могу сделать это с уверенностью, потому что у меня нет такого опыта. Все, что связано с Зенни, было для меня с самого начала в новинку, а любовь к ней – новейшее из всего возможного.
– Что ты хочешь этим сказать? – осторожно спрашиваю я.
Она вытирает свое тело, не встречаясь со мной взглядом.
– Ты знаешь, о чем я.
Я понимаю, что она не желает провоцировать меня, и все же не могу отделаться от чувства обиды. Обидно, когда ты открываешь душу, становишься уязвимым, а кто-то другой делает из тебя дурака. А еще мне больно, потому что я знал, что так будет, знал ведь, что не должен вынуждать ее слышать то, что только усложнит ей жизнь. И, вдобавок ко всему, я понимаю, что глупо было делать это, а потом разыгрывать из себя обиженного парня перед ней.
А потом я снова вижу это подавленное выражение на ее лице и дрожащий подбородок, и она такая юная. Такая молодая.
– Я не хочу, чтобы у тебя были какие-либо проблемы, даже со мной. Когда я говорил, что хочу быть драконом, охраняющим твой замок, я не имел в виду, что… что я единственный, кто может удерживать тебя. Я имел в виду, что хотел бы сжечь все плохое в твоей жизни, чтобы ты могла делать все, что захочешь.
Она опускает взгляд на использованные бумажные полотенца в своих руках, и мне противно, каким дешевым кажется этот момент, каким пошлым.
– Скажи честно, Шон. Ты хочешь, чтобы я ответила тебе взаимностью?
Отчаяние переполняет меня изнутри, расправив свои жуткие крылья, словно ворон, готовящийся к атаке.
Правильного ответа нет. Я могу солгать и сказать «нет», но она раскусит эту ложь, и потом, она попросила меня сказать правду. Или я могу сказать «да» и все равно потерять ее доверие.
Не знаю, что сделал бы хороший человек на моем месте. Могу только догадываться о том, что мог бы сделать бесстрашный.
– Да, – выдыхаю я с тяжелым вздохом. – Конечно, да.
– И что именно это означает? – шепчет она и наконец снова поднимает на меня взгляд, ее глаза полны слез. – Я должна покинуть монастырь? Не давать обеты? Естественно, ты ведь не согласишься довольствоваться лишь крупицами моего внимания и, как доблестный рыцарь, писать мне стихи? Потому что я ничего не смогу дать тебе после того, как приму обеты, – ни своего времени, ни своего тела, ни своего сердца. Все это будет принадлежать Богу.
И снова этот Бог. Вмешивается и заявляет права на всех из моей жизни своими нетерпимыми запросами.
Я закрываю глаза, пытаясь отгородиться от этой стены… даже не знаю, чего. Страха, и одиночества, и гнева, и любви, огромной гребаной любви. Но стена здесь, она надвигается и обрушивается на меня.
– Да, – в конце концов выдыхаю я. – Да! Черт возьми, Зенни, почему я не должен хотеть, чтобы ты осталась со мной? Почему не должен хотеть, чтобы ты отвечала мне взаимностью?
– Потому что любить тебя в ответ означало бы отказаться от себя, – шепчет она.
За ее словами следует холодная тишина, и мы оба стоим обнаженные, смущенные, все еще влажные друг от друга. «Оставь это, Шон», – моя лучшая сторона души предостерегает меня. Я прочитал довольно много любовных романов, чтобы знать, что герою не светит ничего хорошего, когда он давит на героиню, и у меня достаточно совести, чтобы понимать, что я не имею морального права просить ее отказаться от чего-либо, особенно от того, ради чего она рисковала одобрением своей семьи и на что потратила много сил и времени. И я слишком хорошо себя знаю, чтобы понимать, что испытываю гнев и скорбь из-за своей мамы, еще одного человека, которого забирает Бог, и в этом нет вины Зенни.
  
Я знаю, что поступаю нечестно. Знаю, что мои желания не так важны, как ее.
Но…
Но, но, но…
– Я не думаю, что это правда, – говорю я, позволяя этой стене обрушиться на меня, обрушиться на нас обоих. И поскольку я только что все испортил своими словами, то продолжаю говорить, продолжаю хоронить нас под обломками моих эгоистичных желаний. – Знаешь, что я думаю? Я думаю, ты напугана. Думаю, тебя ужасает даже сама возможность того, что ты, может, не подходишь для жизни монахини. Я думаю, ты все еще поклоняешься идолу той будущей Зенни, потому что в противном случае вся боль и тяжелая работа, которую ты проделала, были напрасны.