Грешник

– Ты плакал? – На его лице отражается паника. – С мамой все хорошо?
– Она в порядке. По пути сюда я звонил отцу. Сейчас они устраивают ее в новой палате.
Брат заметно расслабляется. Затем настораживается.
– Тогда почему ты здесь?
– Я… мне нужно воспользоваться твоим душем. И позаимствовать одежду.
Он смотрит на меня сверху вниз, прищурив глаза.
– Но у тебя дома есть душ… – медленно произносит он, как будто я пытаюсь его каким-то образом обмануть. – И одежда.
  
– Зенни сейчас у меня в квартире. Собирает свои вещи. Она не хочет, чтобы я был там. И я не могу вернуться к родителям в таком виде.
– В каком?
Я нетерпеливо машу на свою помятую одежду.
– После секса.
– Так, подожди, вы трахались, а потом расстались?
– Черт возьми, Эйден, ты можешь просто… не знаю, заткнуться на полсекунды и позволить мне воспользоваться твоим душем?
– А, – понимающе произносит Эйден, прислоняясь к стене лестницы. – Тебе больно. – А затем его голос наполняется осознанием происходящего. – Ты влюблен в Зенни Айверсон.
Внезапно меня переполняет острое желание убить Эйдена и похоронить в безмятежном сельском раю снаружи, и я все еще борюсь с этим желанием, когда из его спальни раздается еще один голос.
– Кто в кого влюблен?
– Даже не знаю… О, черт… – Лицо Эйдена бледнеет, когда Элайджа выходит из спальни без рубашки и, как только он видит меня у подножия лестницы, до него, очевидно, начинает доходить. Я тоже начинаю догадываться. Потому что Элайджа и Эйден, возможно, и были приятелями долгое время, но приятели не выходят ночью из спален друг друга без рубашек.
– Что происходит с Зенни? – спрашивает Элайджа.
Эйден, кажется, почти впадает в панику, и я тоже… но в то же время я убит горем, измучен и слишком расстроен, чтобы лгать.
– Мы с Зенни… встречаемся, – говорю я. – И я ее люблю, – добавляю, зная, что это абсолютно ничего не меняет в глазах Элайджи.
– Ты встречаешься с моей сестрой?
Я слишком устал для всего этого.
– Ты развлекаешься с моим братом? – парирую я в ответ.
Эйден вздрагивает.
– Ребята, пожалуйста…
– Нет, никаких «ребята, пожалуйста», – возражает Элайджа в ярости. – Я попросил тебя всего лишь об одной вещи, Шон, об одной гребаной вещи – чтобы ты позаботился о ней. А не трахал ее, разумеется!
– Ну, очевидно, ты слишком много общаешься с моим младшим братом, так что, думаю, теперь мы квиты.
Элайджа сжимает челюсти, и я знаю, что он борется с желанием броситься вниз по лестнице и выцарапать мне глаза.
– Это совсем другое, – говорит он с заметным напряжением. – Ты знаешь, что это так.
– Это не имеет значения, – повержено говорю я. – Она меня бросила.
– Я все равно тебя не прощаю, – говорит Элайджа. – Ни капельки.
– Какое это имеет значение? На самом деле? Зенни не полюбит меня, мой лучший друг ненавидит меня, а моя мать вот-вот окажется за пределами любви или ненависти. Почему я утруждаю себя спорами обо всем этом? Я заслуживаю презрения, не так ли? Заслуживаю гнева? И как бы хорошо ни было сражаться прямо сейчас, потеть, истекать кровью и вымещать свой гнев на чем-то, вместо того чтобы держать всю эту боль внутри, я слишком сильно люблю Элайджу, чтобы сделать его мишенью моего горя.
Элайджа презрительно хмыкает в ответ на мое молчание, резко разворачивается и возвращается в спальню Эйдена.
Теперь моя очередь привалиться к стене. Я поднимаю взгляд на своего брата, молодого и похожего на медведя своим большим телом и лохматыми волосами.
– Почему ты мне не сказал? – тихо спрашиваю я. – Я бы понял.
Эйден вздыхает и садится на несколько ступенек выше, чтобы быть более или менее на одном уровне со мной. Он упирается локтями в бедра и обхватывает голову руками, ероша волосы.
– Это… Я не знаю. По многим причинам.
Я прислоняюсь головой к стене. Неудачник как любовник и как сын, а теперь, спустя четырнадцать лет после Лиззи, снова показал свою несостоятельность как брат.
– Проклятье, Эйден. Я чувствую себя дерьмово из-за того… что я не был тем, с кем ты мог бы поговорить об этом.
Он вздыхает в ладони.
– Дело не в этом, это… – начинает он снова. – Помнишь поцелуй, о котором я рассказывал тебе в колледже? – спрашивает он. – В мой первый год обучения?
Я помню. Однажды вечером Эйден пришел ко мне домой пьяный и взбудораженный, и когда наконец мне удалось усадить его и накормить тостом с жареным сыром, потому что, конечно же, в тот день он не удосужился перекусить, он признался мне в том, что произошло в предыдущие выходные. Заключительным испытанием недели вступления в братство был какой-то мутный ритуал, включающий тоги, темноту и поцелуи. Для меня все это звучало очень по-гречески, но когда Эйден поцеловал брата слева от себя, это было нечто большее, чем целомудренно-братский поцелуй.
– Я знал этого парня, – признался Эйден, глядя на пустую тарелку, на которой лежал тост с жареным сыром до того, как он его заглотил. – И было темно, и нужно было продолжать целоваться столько, сколько скажут, и нас заставили целоваться очень долго…
Я не собираюсь притворяться, что ирландские парни-католики являются экспертами по поцелуям с другими парнями, но я также не собираюсь притворяться, что ирландские парни-католики абсолютно невежественны, если вы понимаете, к чему я клоню. В старших классах школы для мальчиков, где я учился, мы частенько развлекались, и у нас с Элайджей было достаточно откровенных разговоров, поэтому меня совсем не беспокоило то, что, казалось, очень сильно волновало Эйдена.
С другой стороны, я закончил старшую школу, зная, что у меня один балл по шкале Кинси, и все мои любовные похождения подтверждали мою веру в то, что я в основном натурал, а Эйден, похоже, пришел к совершенно другому выводу.
– Как ты думаешь, что это значит? – прошептал Эйден.
– Тебе лучше знать.
– Но…
– Эйден. Серьезно. Ты знаешь меня, маму и папу. Никто не собирается выносить тебе мозг из-за того, с кем ты целуешься. – Но у него было такое выражение лица, словно он будет сам себя изводить.
Вот как, я полагаю, мы и оказались здесь, на его лестнице, с моим полуголым лучшим другом, в спальне моего брата.
– После того, как я поговорил с тобой тем вечером, я вроде как разобрался с собой. – Он неопределенно разводит руками. – Но это все равно казалось абстрактным. Как будто это могло быть в порядке вещей, если бы было в фильме, который я смотрел. Встречаться с кем-то по-настоящему мне просто не приходило в голову. Я знаю, это звучит глупо, но так оно и было. Другой возможности у меня не было, и я никогда не думал искать ее. К тому же встречаться с девушками было очень легко. Невероятно легко.
Я видел, как легко Эйдену было с девушками, и он не лгал. Он обладает широкой белозубой улыбкой, глубокими ямочками на щеках, которые являются характерной чертой Беллов, и таким сильным телом, которое обещает, что вас подхватят и унесут в какое-нибудь сексуальное логово дьявола.
– А потом… я даже не знаю. У моей фирмы было мероприятие, которое планировал Элайджа, и внезапно это перестало казаться таким абстрактным. Одно повлекло за собой другое, и вдруг я действительно начал это делать. – Он краснеет. – Э-э, на самом деле я говорю о своих предпочтениях. А не… ну, ты знаешь.
– Но и это тоже, – говорю я и удивляюсь тому, насколько по-доброму насмешливо у меня получается это сказать и что я все еще могу быть старшим братом, опекуном, даже сейчас, когда мое сердце разбито и превратилось в кашу под разрисованными кроссовками Зенни.
– Да, и это тоже, – смеется он, все еще краснея.
  
– Ты мог бы сказать мне, – замечаю я.
– Тебе так легко это говорить. И тебе легко чувствовать обиду из-за того, что я тебе не сказал, чувствовать, что я тебе не доверял. Но можешь ли ты принять, хотя бы частично, что дело не только в тебе? Что делиться подобным сложно?
– Да, – отвечаю я. – Могу. И прости меня.