Грешник

И то, что я могу увидеть это, всего один раз, когда женщина, которую я люблю, обнимает мою мать, как будто она член семьи, – я теряю дар речи от этого. Это подарок, которого я никогда не ожидал получить. Это чудо.
«Спасибо тебе».
Слова легко и без труда взлетают к потолку. То, что я буду благодарить Бога у смертного одра моей матери, всего час назад показалось бы мне невозможным, но каким-то образом это происходит и кажется правильным сейчас, что в этой огромной, сокрушительной потере будут маленькие моменты радости.
  
Зенни выпрямляется, заправляя прядь волос маме за ухо, и на мгновение мне кажется, что она собирается уйти, а я не могу ей позволить. Это эгоистично, ужасно и подло с моей стороны – просить ее остаться здесь и стать свидетелем этого горя. Остаться и быть сильной ради меня, потому что я не могу быть сильным ради себя.
Мне все равно. Это делает меня ужасным человеком, но сейчас я не могу быть другим. Она нужна мне, и позже она может покинуть меня, но сейчас – сейчас она нужна мне.
Я тянусь к своей маленькой монахине, и она, не колеблясь, подходит к моей стороне кровати и обнимает меня за талию, как будто это ее место, и это так. Я утыкаюсь лицом в ее волосы, цепляясь за нее, как человек цепляется за край обрыва. И только один раз – знаю, это ужасно, навязчиво, нагло и нежеланно – я целую ее в макушку, позволяя своим губам ощутить щекочущее прикосновение ее кудрей, позволяя себе это маленькое утешение.
– Прости, что я не приехала раньше. – произносит Зенни едва слышным шепотом. – Я… я не была уверена, захочешь ли ты моего присутствия. После того, что произошло.
– Я всегда буду хотеть тебя, – отвечаю я, потому что моя душа слишком истерзана, чтобы лгать. – Всегда.
Когда я снова перевожу взгляд на свою мать, она смотрит на нас с Зенни, крепко прижимающихся друг к другу. Моя мама откидывает голову назад и улыбается, как будто о большем она и просить не могла, как будто ее материнская работа выполнена. А потом, хрипя, она просит «Маунтин Дью», и наконец ей удается его выпить.
«Благодарю тебя. Благодарю тебя. Благодарю тебя».
  
XXXI
 
Избавлю вас от подробного описания того, что происходит дальше. Смерть, даже в окружении семьи, даже когда молитва и морфий работают в тандеме, – это тяжело. Здесь нет никаких вторых шансов, никаких репетиций.
Тайлер успевает приехать вовремя, чтобы поговорить с мамой. Он лучше меня справляется с молитвами, и я с благодарностью передаю ему эту роль, испытывая огромное облегчение оттого, что хотя бы одно дело свалилось с моих плеч.
В какой-то момент Зенни шепчет мне, что в некотором смысле это похоже на роды, и она показывает нам, мужчинам Беллам, как с любовью помочь Кэролин Белл. Мы растираем ей руки и ноги, гладим по волосам. Мы постоянно молимся и разговариваем, даже когда ее глаза начинают закрываться, а дыхание прерывается серией судорожным стонов и вздохов. Мы ни в коем случае не хотим, чтобы она чувствовала себя одинокой, даже на секунду.
Солнце ярко светит в окна, и без постоянного гула аппарата ИВЛ и непрекращающегося пиканья мониторов мы можем слышать теплое дуновение сентябрьского ветра, успокаивающий звук позднего лета.
В целом все занимает менее трех часов.
В самый последний момент палату заливает яркий свет. Он превращается в бесконечный сверкающий миг. Он наполняет меня острой болью, и радостью, и любовью, и горем, и моя душа раскрывается, все чувства исчезают, и я чувствую Бога. На ослепительный, бездыханный, безрассудный миг я прикасаюсь кончиками пальцев к вечности.
И, делая это, я одновременно касаюсь мамы в этом мире. Когда она парит, такая сияющая и прекрасная, – душа на пути туда, куда отправляются светлые души.
После этого меня трясет. Я дрожу как осиновый лист, и Тайлер тоже. Мы встречаемся мокрыми от слез глазами, и он спрашивает:
– Ты тоже это почувствовал?
Я киваю, а затем поднимаю взгляд на мониторы. Мамы больше нет. Все кончено, и мамы больше нет. Никто так и не притрагивается к газировке «Шаста».
* * *
Дальше следует много суеты. Медсестры моют тело и проводят все необходимые медицинские процедуры, чтобы подтвердить ее смерть, а затем приглашают нас вернуться для прощания с телом. Сейчас мама выглядит умиротворенной, совсем не похожей на измученную болью женщину раньше, и мы долго смотрим на нее. Папа в последний раз целует ее волосы, лицо и губы. А мы, сыновья, стоим вокруг как контуженные.
Зенни нет рядом, и я не знаю, когда она ушла. И внезапно это странное успокоение, которое снизошло на меня со смертью мамы, лопается, как воздушный шарик, и я остаюсь подавленный горем.
И все же предстоит еще многое сделать.
Нужно договориться о том, в какое похоронное бюро ее отвезут, и завершить оставшиеся дела в больнице. Поступают телефонные звонки, три или четыре из них из разных организаций с просьбой прислать отдельные части мамы. Ее роговицы. Ее сухожилия. Ее кожу и сердечные клапаны.
Это было ее желание пожертвовать как можно больше после своей смерти, и, конечно, это логично – ей больше не нужно ничего из этого, – но у меня все равно перехватывает горло от гнева и слез. Это похоже на борьбу с нападающими на вас стервятниками, и временами мне просто хочется кричать, что она только что умерла, и можно нам, черт побери, дать немного времени, прежде чем ее тело разрежут на части?
Я не выкрикиваю эти слова, а следую ее желаниям и пытаюсь найти хоть какое-то утешение в осознании того, что Кэролин Белл все еще чем-то помогает этому миру. Что в этом дне есть еще один источник радости, и он заключается в том, что чья-то жизнь станет существенно лучше, потому что моя мама была здесь, на этой планете.
Но все равно это нелегко.
После больницы мы возвращаемся в дом родителей, и все братья Белл напиваются в стельку, сидя за кухонным столом и рассказывая истории. Завтра приедет распорядитель похорон, и все приготовления будут завершены, завтра мы должны будем обзванивать друзей и знакомых, отправлять электронные письма и отвечать на соболезнования.
Но сегодня вечером мы скорбим и смеемся. Сегодня вечером мы вспоминаем. Позже, когда я лежу в своей детской комнате, слушая, как Эйден и Тайлер поют на кухне, дыра в моей груди медленно расползается за пределы тела, она заполняет всю комнату. Она становится темным и массивным зеркалом, которое манит меня заглянуть внутрь. И внутри я вижу свою мать и сестру, я вижу Зенни. Я вижу Бога.
Первый раз в своей жизни я заглядываю внутрь себя. Вижу свои уродливые и хорошие стороны и то, что находится посередине. Вижу горе, как старое, так и новое, и любовь к Зенни, которая горит, как нейронная звезда, как маяк для моей души. Вижу свое желание к ней, похожее на посиневший распухший кровоподтек, вижу щемящее чувство любви к ней, несмотря на то, что она бросила меня.
Впервые в своей жизни я заглядываю внутрь себя и просто принимаю то, что там есть. Я принимаю то, что не могу контролировать, и то, что могу. Принимаю те части Шона Белла, которые просто есть, и те части Шона Белла, которые нужно изменить. И молитва, которую я возношу вверх, рождена не из гнева, горя, или благодарности, или какого-то другого дикого, лихорадочного чувства. Это простое приглашение Богу прийти и посидеть со мной у зеркала.
И Бог принимает его.
И в ту ночь теплый сентябрьский ветер приносит мне бурю. Настоящую, с сильными порывами ветра, серебристо-черными струями дождя и молниями, пронзающими небо так, словно они пытаются разорвать его на части. По дому прокатывается раскат грома, окна дребезжат, и я встаю с кровати, натягиваю пижамные штаны, спускаюсь вниз и выхожу на задний двор.
  
Я отдаюсь на милость непогоды и стою там, как мне кажется, несколько часов, позволяя дождю стекать по моей обнаженной груди и спине, позволяя ему танцевать на моих закрытых веках и на приоткрытых губах. Я разрешаю ему заполнить пустоту внутри меня, разрешаю найти каждую частичку моего тела и мое сердце.