Уцелевшая для спустившихся с небес (СИ)

Я запинаюсь на полуслове. Он не двигается, только смотрит – тёмными, загнанными глазами, в которых не угадать ответ.
И я вспоминаю наши вечерние разговоры, когда я отдавала ему дичь, а он приносил мне всякие полезные штуки, которые должны были стоить намного больше, чем две тощие белки.
Все это кажется таким далёким, словно из другого мира. А, может, так и есть.
– Айна... – он произносит моё имя глухо, почти страдальчески. – Я не тот, кем был тогда. Мне страшно, я… я не иной, а всего лишь трус.
  
Я качаю головой, слёзы продолжают обжигать мне скулы. Сердце словно пытается выскочить наружу, и я не понимаю, кого я сейчас теряю: друга из прошлого или часть самой себя.
– Тогда... тогда просто будь со мной, – выдыхаю я. – Даже если не уверен, просто не уходи, не предавай ни себя, ни меня, мы можем остановиться.
Он кидает быстрый взгляд в сторону Каэля, в сторону Тэрина – их фигуры чуть позади, чёткие, словно статуи на фоне тёмных стен. Димитрий дрожит. Его плечи ссутуливаются, как будто он вот-вот рухнет, и всё же я вижу решимость, появляющуюся в его глазах.
– Прости, – повторяет он в третий раз, надорвано. – Лучше я уйду, чем стану причиной вашей гибели. Всё, что я умел, – это держаться за тебя. А теперь… я должен исчезнуть.
Я тянусь к нему, едва дотрагиваюсь до его пальцев, чтобы остановить, удержать хоть на мгновение. Но он уже отстраняется, жёстко, будто отсекая надежду на возвращение. Он не злится, а истощён. Он выдохся. И я понимаю, что мои слёзы – не то, что изменит его решение.
– Не делай этого, – хриплю я в последний раз. – Я всё равно не смогу забыть, кем мы были…
Димитрий закрывает глаза, сжимает губы, и я вижу – в его зрачках тоже есть влага, которой он не позволит пролиться. Он застывает на миг, потом обходит меня стороной, оставляя за собой лишь шумное, хриплое дыхание.
Он уходит в туннель. Спина напряжена, шаги тяжёлые, но уверенные. И когда он исчезает за поворотом, я опускаюсь на колени, чувствуя, как остатки воздуха вырываются из груди вместе с невысказанными молитвами, проклятиями, сожалениями.
Я поднимаю взгляд на Каэля, на Тэрина. Они смотрят на меня по-разному, но оба – в молчании, которое тяжелеет вокруг, как свинцовый купол.
Я знаю, что часть своей прошлой жизни. Но теряя это, я вдруг понимаю – моя человечность не умерла. Она пульсирует в каждой слезе, в каждой вспышке чувств, в каждом шепоте имени Димитрия, который несмотря ни на что бы мне другом.
И предал меня.
И все-таки я всё ещё могу чувствовать до боли, до истерзанного дыхания.
И в этом, как ни странно, кроется спасение для меня. Моя человечность жива, даже если всё остальное рушится – я остаюсь человеком, которым, может, гордились бы мои покойные родители. Как же я на это надеюсь…
Мы остаёмся в этом обвалившемся коридоре на несколько тягучих мгновений, которые кажется, распластались на целую вечность.
Я стою на коленях, тяжело дышу, и слышу, как откликаются только собственные рыдания, гулко отдаваясь в туннеле.
Где-то за поворотом уходит Димитрий – тот, кого я называла другом, кто спасал меня и кого я пыталась спасти. Этот уход кажется надрывным, как будто из меня вырывают очередную ниточку памяти о человеческом прошлом.
Сквозь пелену слёз я поднимаю взгляд: Каэль и Тэрин остаются поодаль, не говоря ни слова. Они не умеют утешать плачущих женщин, да и я бы не приняла жалость к себе, даже когда была еще обычным человеком, я ненавидела жалость.
В каждом их движении и взгляде – слишком много сдержанной силы, но если в Каэле по отношению ко мне чувствуется явная тревога, даже попытка сострадания, то Тэрин замирает, словно отстранённый от всего.
Я не могу определить, что он чувствует, но ощущаю холод, исходящий от него, как от осколка льда.
Но я все равно чувствую его взгляд из-под шлема. Он неизменно обращен на меня, и это выдает чувства Тэрина больше, чем ему бы, наверное, хотелось…
Он все еще чувствует эмоции. И я все еще его волную.
  
Глава 48
 
Я встаю, опираясь на дрожащие руки, вытираю слёзы тыльной стороной ладони.
В груди по-прежнему бьётся гулкая пустота, которая приходит, когда теряешь ту самую ниточку, связывавшую с прошлой жизнью.
У меня этих нитей и так почти не осталось, особенно тех, что связывали бы меня с жизнью до высадки иных. С родителями…
– Мы не можем оставаться здесь, – негромко говорит Каэль, и его голос звучит глухо в сыром воздухе туннеля. – Новый отряд уже на подходе. Димитрий дает нам время. Повезет, если выиграем минут пять.
– Это бессмысленная жертва, которой можно было избежать.
– Это его выбор, – Тэрин произносит тихо, и в голосе нет тепла, нет жалости – только сдержанная констатация факта. – Он обычный человек, ему легче уходить, чем сражаться.
Я стискиваю зубы, чувствую, как остатки слёз жгут веки, но уже не вырываются наружу. Гнев смешивается с сожалением и тихим отчаянием. Мне хочется броситься следом за Димитрием и убедить его не делать безумств, но я знаю: он уже принял решение.
Тем более, что он все еще опасен для моей жизни – Димитрий боится меня. Нельзя быть верным тому, кого отчаянно страшишься. Он сломлен, а я – нет.
И то, что я только что назвала его другом – не значит, что смогу его спасти от себя самого.
– Как бы ни было, – шепчу я, – он всё равно часть моего прошлого. И я не хочу потерять больше, чем уже потеряла, если перейду грань, то за ней может оказаться все, что угодно.
Тишина обрушивается на нас. Тэрин отводит взгляд в сторону, и в этом жесте я считываю холодное отстранение и еще кое-что… странное, едва проступающее чувство, которое сложно определить.
Его плечи чуть вздрагивают, будто он старается не вдыхать тяжесть моего горя.
Каэль, напротив, смотрит на меня, готовый, кажется, подойти и поддержать, но, вероятно, боится вторгнуться в моё личное пространство.
Мы двигаемся дальше втроем.
Под ногами дрожит земля, будто в ней зреет нечто большее, чем просто усталость цивилизации. В стенах различаю глухой ритм – то ли стук собственных сердцебиений, то ли эхо грядущей войны.
Тэрин идёт рядом, холодный, молчаливый, но не оставляющий меня. Каэль впереди, измождённый, со следами старых ран, которые сказываются на каждом движении.
Я иду между ними – мост между двумя мирами, двумя душами, двумя историческими ошибками.
Внутри меня зреет уверенность: если мы не найдём способ объединить наши расы, мы исчезнем.
Все.
Бездушные иные уничтожат и без того дотлевающие человеческие поселения как носителей «эмоционального вируса», а люди никогда не смогут победить пришельцев.
Мы выбираемся на поверхность в тот самый момент, когда от неба отслаивается тревожный гул.
На горизонте сгущаются тучи, хотя я и знаю, что это не просто погода: это силуэты дронов, которые движутся быстро и жёстко, словно рой насекомых, слетевшихся на жертву.
В воздухе пахнет железом и чем-то жгучим, почти озоновым, а ветер приносит с собой вибрации выстрелов и запах крови.
Невозможно спутать эти звуки ни с чем: иные начинают зачистку. И не где-нибудь, а прямо над стенами того самого поселения, что было мне домом.
– Посмотри туда, – произносит Каэль с надрывом в голосе, указывая на всполохи белёсого огня, рвущегося где-то у укреплённых ворот. – Они уже пробивают оборону.
Тэрин стоит слева, оглядывается, пытается понять, сколько аппаратов задействовано. Его движения холодные, сосредоточенные, как будто он считает, просчитывает силу противника.
Но я чувствую, что за этим спокойствием скрывается то самое напряжение, что переполняет нас всех. Ему небезразлична судьба этих людей.
  
– Их дроны на удалённом управлении, – шёпотом говорит он, не отводя взгляда от неба. – Обходные каналы, искусственный интеллект. Но главное – общая сеть, поддерживаемая материнскими узлами. Если не уничтожить узел, они могут продолжать атаковать бесконечно.