Второе высшее магическое (СИ)

Яросвет для вызова не брал зеркальце в руку, как вообще-то положено. Провёл ритуал чародейский, а потом положил его на стол так, чтобы из него можно было только балки пыльные видеть. Но это не помешало Чудину словно своими глазами узреть Олеха Тёмного. Яросвет знал: тот сейчас, оперевшись спиной на стену дома, сидит на высоком крыльце и попивает крепкий, горький травяной отвар, обязательно с мятным листом.
  
— Навроде этого, — вздохнул Чудин.
— Задачка… — Олех явно задумался. — Человек — это же не только лик. Тело, походка… как там в Сторожевом приказе пишут, приметные черты. Чары… особенно душечара.
— Замечательная догадка, — Яросвет подумал, что девицу ту рыжую — рыжую ли? — можно по душечаре искать. Очень сильная была. — Миляй, а ты что скажешь?
— М-м… утро… — пробурчали из темноты, отразившейся в зеркале, — что ж вам, лиходеям, не спится-то?
Чудин засмеялся.
— Вот тебя, Миляй Разумник, опознать легко: если вдруг ты встанешь рано по утру, тебя точно подменили, — Олех усмехнулся. Он, как и Яросвет, мог работать в любое время, но предпочитал раннюю рань.
— Хррр…
Яросвет не поручился бы, что Миляй шутит, а не заснул на самом деле.
— Так что, ни одной идеи у умника-Разумника нет? — подначил он.
Зеркало всё-таки отразило заспанную физиономию Миляя на пуховой подушке. Он душераздирающе зевнул и потёр глаза.
— Словечки всякие. Темы важные для него. Привычки. Голос. Надо это… — он снова зевнул, чуть не вывернув челюсть, — смотреть, кто резко переобулся и теперь свистит по-другому.
— Расспросить надобно, — Олех задумчиво потёр подбородок. — Что-то, что другим неведомо.
— Ну, расспрашивайте, — Яросвет вздохнул и взял-таки зеркальце в руку.
Наградой за смелость ему стал ошарашенный вид друзей. И правда, весьма забавный. Зато спустя пару мгновений потрясённой тишины посыпались вопросы:
— Ты вообще кто⁈
— Да как⁈
— Ярош, ты где⁈
— Что с Ярошем?
Пришлось успокаивать, тысячу раз повторять «да я это, я», объяснять, рассказывать и пересказывать, а потом отвечать на сотни вопросов, которыми пытались подловить его Олех с Миляем.
Нескоро друзья успокоились и нет-нет да и кидали на него подозрительные взгляды.
— Знаешь, друже, — через какое-то время произнёс Олех, — потерять своё лицо, конечно, грозит множеством неприятностей, но так тебе, право слово, лучше.
— Это он хочет сказать, — влез проснувшийся от потрясения Миляй, — что рожа твоя изрядно похорошела, и теперь ты молодец не просто добрый, но и красный.
— Кикимора твоя мама, Миляй, — ругнулся Олех. — Как скажешь вечно… — и обратился уже к Яросвету: — Что делать будешь?
— Хочу в Школу устроиться, — поделился Чудин. — Учащимся поздновато, но могут учительствовать принять.
— Тогда нужны чистые грамотки, — мигом отозвался Тёмный.
— И слава… не как у тебя, — поддакнул Миляй. — Добрая слава то бишь. Какой-нибудь чародей с дальней границы.
— Да, — кивнул Олех. — С какой-нибудь болячкой, в бою полученной. От чего боле служить не может.
— Только такое, чтобы изображать не нужно было, — поморщился Яросвет. — По крайней мере, постоянно. Спалюсь же.
— Подумаем, — глаза Олеха озорно сверкнули. — Что, Ярош, все девки теперь твои будут? Назначили лису курей сторожить.
— Тьфу на тебя! — Чудин сотворил охранный знак. — Только любовных страстей с какой-нибудь девицей на выданье мне не хватает!
— Там и учительницы есть, — Миляй сделал вид, что тема ему не особо интересна. Хотя все знали, что он не ровно дышит к дамам на годков пять-семь постарше.
— Учительницы запросто могут оказаться замешаны, — помрачнел Яросвет. — Мне не понравилось, как меня вчера били. И умирать в канаве не понравилось. Поэтому, други, подумаем, что всё это означает. Недобрый случай это или…
— Стучит кто-то, — одновременно отозвались Олех с Миляем.
— Кто-то в нашем приказе, — добавил Темный. — Надо все грамотки в обход наших приказчиков делать.
— Но волчар этих уже на месте собирали, — Разумник покачал головой. — Может, кто и в местной страже есть.
Яросвет вздохнул. Он пришёл к тем же мыслям. И это ему ужасно не нравилось. Эк злое деревце-то разрослось, где только корни ни пустило. Друзья потребовали от него осторожности, бдить во все глаза, по опасным местам не лазить. Впрочем, Чудин подозревал, что и Олех, и Миляй прекрасно понимают, что как служба велит, так он и сделает.
Уже через сутки в окошко Яросвета постучался чародейский голубь со знаками купца Птицына прямо на крыльях. Все знали, что его птахи поднимают до трёх гривен веса, никому чужому в руки не даются, а сбить их невозможно. Только стоили такие перевозки весьма немало. Явно Разумник раскошелился. Он любил порой этакие широкие жесты.
В особой котомке у голубя лежали грамоты на Яросвета Лиходеева, последних семь лет нёсшего службу на южной границе и отправленного в более обжитые места из-за болезни печени.
— З-з-заразы, — поделился Яросвет с зеркалом. — Люблю сил нет.
  
Глава 11.3
 
Казимир Всеславович Ящур утирал шитым платочком блестящий лоб. По обеим сторонам от полированной лысины у него росли чуть вьющиеся седые волосы, что придавало ему сходство с грибом-зонтиком. Длинная же и тонкая бородка напоминала ножку того гриба. Вот Зонтиком его за глаза и прозвали все ученики Школы.
А взопреть его чело сегодня заставило вот что: как заведено, по пятницам все учителя Школы собирались на внутренне вече — обсудить учеников да уроки, погоду, рецепт бормотухи, ну и просто на людей посмотреть да себя показать. Надо же как-то Ящуру проверять, все ли в уме или кто-то от работы тяжкой с глузду двинулся. Собрались, значится, в учительской, чаи распивают, отчитываются. А учитель травоведения, Насон Добрынич Бурачок и давай Загляду Светославовну умасливать, покажи, мол, и покажи зверюшку волшебную.
Дело-то в том, что Загляда это мастерство освоила одна на всю Тишму. Поговаривали, что, мол, придумала она помощников чародейских, но Ящур знал, что это не целиком так. Училась она у первых чародеев, и те первых зверей призывали, да не очень у них это дело шло, непредсказуемо и ненадёжно. А Загляда нашла метод, в коллегиях его защитила и потому и получила приглашение преподавать в Тишменской школе, что лучше неё его никто не знал.
Так вот, Бурачок, конечно, изрядный Бурачок, но слово доброе к молодке завсегда подберёт, как ключик. Не выдержала Загляда напора, уступила да выпустила синичку сияющую, цветами расписанную. Та поскакала по её ладони, покрасовалась, а потом возьми да и напади на учителя! Да не на кого-нибудь, а на Будимира Любимыча Белокопытова, княжеского ставленника! Вот так прямо с места сорвалась, да клювом в лоб ему и воткнулась! А он — даром что защитные чары преподавал — даже не закрылся никак, только ртом хлопнул. И тут же его лицо как-то… оплыло, словно свечка.
Взревел Белокопытов, за рожу схватился и дал дёру из учительской. Никто и очнуться не успел, как он уж из здания вылетел и к воротам помчался — видели его, так и бежал, лицо закрывши. А боле о нём ни слуху ни духу: за вещами не являлся, в присутственные места не заходил, целителей не звал и ровно исчез посреди города, как не бывало.
И вот сидел теперича Ящур-Зонтик над стопкой писем и утирал разгорячённый лоб. Потому что из тех, кто изъявил желание место Белокопытова занять, никто не годился ну просто отчаянно. Кто силой обделён, кто сам неуч, кто жулик, кто выпивоха, в общем, ни одного приличного человека!
А меж тем занятия по чародейской защите со следующей седмицы и у первогодок должны начаться, вот как только первые проверочные пройдут, так и сразу… Раньше-то они совсем ни бельмеса, опасно это. А у тех, кто постарше, уже в понедельник урок стоит! И что с ним делать? Самому к ученикам выходить? Так он никогда не делал такого, даже не знал, с какого конца браться-то за них… Он и назначен сюда был за придворные заслуги, так сказать, на почётный покой… А какой тут покой, если целый зал сорванцов пасти?