Второе высшее магическое (СИ)

…По окончании Школы чародейства означенной девице Горихвостовой дозволяется минуя общий отбор пройти подготовку в столице и вступить в службу Колдовского приказа…
…Особливо приказ виды имеет на помощников-разведчиков чародейских и способности к сокрытию сущности вещей…'
Дочитавши, поднимаю глаза на Яросвета.
— В приказ⁈
— А куда ж тебя такую разумницу? — Он улыбается. — Как раз о то время, что грамоту получишь, в моём отделении местечко откроется. Ежели, конечно, ты не против приказчиком работать. Начальник у тебя, правда, строгий попадётся, но ты уж потерпи.
  
— Строгий? — Я всё ещё не могу прийти в себя, держу свиток, как величайшую драгоценность. — И далёкий от соблазнов мирских?
— Ой близкий, — делано вздыхает Яросвет, в глаза заглядывая.
Я смеюсь, и слёзы текут по щекам, и нос предательски шмыгает.
В прошлой жизни я сорок пять лет колдовала по углам, боясь, что схватят меня и бросят в острог. А здесь — меня творить порядок приглашают.
— Барышня! — окликает внезапно сзади Быстрова голос. — Барышня, да вы же совсем простужены!
Я только рот открыла возразить, как он уже рядом оказался да накинул мне на плечи платок — огромный, алый, что Яросветов опашень, с розами в кулак каждая.
— Вот, от меня подарок! — возгласил Быстров, поворачиваясь к толпе. — Лучший товар из моей лавки! Шерсть козы индостанской, краска гишпанская, не линяет, не скатывается, три зимы проносите — как новый будет! Согревает и украшает!
Вакей Жарович ещё подоткнуть мне платок хотел, да Яросвет так зыркнул, что купец тут же у крыльца оказался.
— То мой подарок барышне-чародейке с повышением! А остальные, кто желает, — милости прошу в лавку, на этой седмице на все платки с розами снижение!
Я захихикала под гомон толпы и на Яросвета глянула. Он и сам улыбку едва сдерживал.
— Вот ушлый мужичок! Глаз да глаз за тобой. Хоть теплее?
— Теплее, — буркнула я, кутаясь в платок. И правда тепло. И цвет, между прочим, мне идёт. Красный нос оттеняет.
Сама себя оглядела да ненароком на крыльцо лавки глянула. А от него уж батюшка с матушкой идут, да так решительно, что сразу видно: бою быть.
— Веля, — начал батюшка, и голос его звучал подозрительно спокойно. — Это ещё кто такой?
Я открыла рот, но Яросвет опередил меня:
— Ярослав Непробудович Чудин, глава новоучреждаемого отделения Колдовского приказа в Верхней Тишме да учитель Школы чародейства. А вы, надо полагать, Изяслав Домогостевич?
А говорит-то как пишет! Небось на приёме царском голосом таким бархат стелет. Батюшка слегка растерялся — нечасто с ним так любезничают.
— Ну… звать меня так, да… — выдавил он. — А вы, значит… с моей дочерью… того…
— Ваша дочь, — сказал Яросвет, — только что приглашение получила от главы Колдовского приказа на службу по окончании Школы за заслуги перед родиной.
Он кивнул на свиток, который я всё ещё сжимала в руках.
Матушка встрепенулась, как воробей на морозе:
— Какая служба? Веля, опомнись! Ты девица на выданье, тебе о муже думать надо, о детях, — тут мама споткнулась, уставилась на Яросвета, оглядела его от высокой шапки до узорчатых сапог, и, когда вновь заговорила, в голосе один мёд и остался: — А вы, добрый господин, не смотрите, что чумазая да простуженная. Так-то она девка справная. Здоровая, воспитанная, а дурь эта про приказчицу — то бредни девичьи, пройдут!
Батюшка согласно закивал:
— А не пройдут, так выбьем!
— А то, что в зипуне этом, так это недоразумение. Так-то у неё и шубка есть, и приданное мы ей насобирали. Краса-невеста!
Я аж носом шмыгнула от этакого определения. Матушка тут же брови свела, но голос продолжил лебезить:
— Идём, Велюшка, домой. Полечим тебя, умоем, оденем. Накушалась небось уже жизни вольной, чародейской, вон до чего она тебя довела! Ну ничего, ничего, мы всё исправим, — она перевела взгляд на Чудина. — А вы, Яросвет… эм… Непробудович, приходите в гости. Мы гостям завсегда рады.
Слушала я это, слушала, и поняла вдруг: не больно.
Раньше бы — да. Раньше бы каждое слово их впивалось бы в сердце занозой. Раньше бы я оправдывалась, доказывала, спорила, слёзы лила. А сейчас — стою, слушаю, и тишина внутри, словно книгу читаю, сто раз уже читанную.
И даже не в том дело, что стою я тут с Яросветом, готовым меня от купцов ловких да родителей суровых защитить. Даже будь он не со мной, реши он не возвращаться, а прислать лишь письмецо на прощание, я бы не сломалась. Я бы закончила Школу, работу нашла б, жила бы дальше. Я не та Велька, что умерла в сорок пять одна, в водах холодных, никому не нужная.
Я нашла своё место. И если придётся быть одной — я справлюсь. И батюшке с матушкой отпор дам ради их же блага. Отстранилась я, спину выпрямила и к бою приготовилась.
И тут Яросвет притянул меня обратно, обнимая покрепче, а сам как-то выдвинулся вперёд.
— Вы совершенно правы, — сказал он моим родителям, будто ученикам на уроке отвечал. Поймал мой недоумённый взгляд и улыбнулся озорно. — Велижане Изяславовне действительно пора подумать о замужестве.
Я замерла. Кажись, зазвенело что-то на рынке — никак тишина повисшая.
Это к чему он сказал? Какое замужество? Он что, меня сватает? Или шутит так?
И тут он — прямо посреди грязной торговой улицы, под осенним низким небом, при полном параде, в алом опашне с золотыми разговорами, — опустился на одно колено.
Толпа ахнула. Я и вовсе как дышать — забыла.
— Велижана Изяславовна, — сказал Яросвет, глядя на меня снизу вверх, и я снова провалилась в глаза его, что омуты глубокий. — Говорить красиво да юных дев обвораживать я не обучен. И вовсе не думал, что со мною таким может страсть большая случиться.
Он помолчал, а слова его тонули во мне, как когда-то я в озере, и коленки оттого подгибались.
— Но я умею быть верным. И умею ждать. И уж коли указала мне судьба, с кем путь разделить, не позволю нашим колеям разойтись.
У меня аж в глазах защипало. Нос предательски шмыгнул.
— Выходи за меня, — сказал он. — Хочешь — сейчас, хочешь — когда свой собственный маковый опашень получишь. Я дождусь. Я всё равно уже выбрал тебя.
Он смотрел на меня, не отрываясь.
— Насовсем.
Тишина так и звенела набатом. Лишь где-то всхлипнули голосом женским. Уж не я ли?
Наверное, была я самая нелепая невеста в истории Тишмы — простуженная, красноносая, в чужом зипуне и с этим дурацким алым платком. Но главное-то не в том, как я со стороны гляжусь, а в том, как я в очах его горящих отражаюсь…
— Да, — выдохнула я наконец. Голос сорвался. — Да, конечно, да…
Он поднялся, взял мои руки в свои. Пальцы у него похолодели — волновался, значит, тоже. А вот губы так горячими и остались, а может, это я от поцелуя раскалилась докрасна.
Толпа взорвалась одобрительным гулом. Кто-то захлопал, кто-то засвистел. Тут-то я вспомнила, что стоим мы посреди рынка, и вся Тишма на наши милования смотрит.
Батюшка крякнул, переглянулся с матушкой и выдавил:
— Ну… ежели с серьёзными намерениями, то мы, конечно, не против… Но нам бы познакомиться… поговорить… Приданое обсудить!
Матушка вдруг всхлипнула, шлепнула мужа по плечу и бросилась ко мне, обнимать.
— Счастье-то какое! Ах Велюшка! Деточка моя родная!
Она обнимала меня и обнимала, рыдая и уже не скрывая это.
— Как мы переживали, как переживали…
Я уж хотела сказать, что на замужестве свет клином не сошёлся, но глянув в серьезные глаза Яросвета, вдруг поняла, что матушка говорит не о замужестве вовсе, а о том, что после побега моего они будто без дочери остались. И все их упрёки — они тоже от этого. Боль в гнев проще излить. Да и трудно им новый облик мира принять. Уверены они в своей правоте, оттого и не нашли в себе сил на примирение пойти, хоть и любят меня всем сердцем.
  
Обняла я матушку, по спине гладя, поверх её плеча взгляд батюшкин растерянный поймала. Улыбнулась ему и даже испугалась, когда и в его глазах слезы блеснули.