Неисправная Анна. Книга 1 (СИ)
Его мольба наполнена такой страстью, что все невольно смеются. Архаров разворачивает газету.
— Вот, пожалуйста, — невозмутимо продолжает он. — Вчера миллионщик Мещерский с помпой пожертвовал городу особняк на Сергиевской. Никита Федорович известный коллекционер заморских диковинок, тут вам и чучела африканских зверей, и античные амфоры, и коллекция старинного оружия, восковые фигуры… Словом, Борис Борисович, погодите жаловаться, может, вам еще и понравится.
— Что там случилось-то? — без особого интереса спрашивает Лыков.
— Этой ночью кто-то проник в особняк.
— И что пропало?
— Какая там охранная система? Сработали сирены?
Анна с Лыковым задают свои вопросы одновременно, и Архаров, усмехнувшись, разводит в сторону ладони.
— Увы, господа. Все, что у нас есть — это сообщение сторожа, который утром обнаружил подозрительные следы на полу. Охранная система работает без сбоев.
— Сторож напился и забыл, что сам же и наследил, — разочарованно ворчит Лыков.
— А проверить все равно надобно. Мещерский — человек скандальный и влиятельный. Не дай бог чего-то не досчитается или решит, что полиция им манкирует — дойдет до самых влиятельных чинов. Так что, Борис Борисович, вы уже позаботьтесь, чтобы в новом отчете никаких крыс не фигурировало.
Лыков бросает на Анну злобный взгляд и сдается.
— Музей так музей. Пойдемте, Анна Владимировна, наших умений, очевидно, лишь на то и хватает, что грязные следы разглядывать…
Глава 19
Задрав головы, Анна с Лыковым с одинаковым недоумением взирают на огромную мраморную вывеску: «Музейон Никиты Мещерского». Здание приземистое, из темного кирпича, с деревянными резными наличниками и карнизами. Тут же — каменные атланты, поддерживающие балконы второго этажа. Круглые башенки соседствуют с крутыми двускатными крышами, украшенными фигурными коньками.
— Мда-а, архитектура, — с глубоким осуждением заключает Лыков.
Их встречает поджарый мужчина лет шестидесяти — военная выправка, новенькая нарядная ливрея.
— Архип Спиридонович Жаров, — четко рапортует он, — унтер-офицер в отставке.
Анна насмешливо косится на Лыкова: на пропойцу, которому лишнее мерещится, музейный охранник не похож.
— В здание два входа, — сообщает он, распахивая перед ними парадные двери и закрывая их изнутри. — Этот — парадный. Есть еще служебный для сотрудников, вы кстати, тоже могли бы им воспользоваться. Ни к чему привлекать к нашему учреждению лишнюю шумиху, а полицейский гроб всякий узнает…
— Вы переходите к делу, милейшей, — грубо обрывает его Лыков.
— К делу: с утра я вошел внутрь — а на полу следы.
— И вы сразу обратились в полицию? — брюзжит Лыков. — Вместо того, чтобы протереть пол?
Анна оглядывается по сторонам — они находятся в просторном холле, увешанном до крайности нелепыми картинами. На одной — женщины с телами странного лилово-оранжевого оттенка сидят на травянисто-розовом песке, а небо цвета абрикосового варенья. На другой вместо тел у них и вовсе геометрические фигуры — цилиндры, конусы и шары. Лица едва намечены, перспектива искажена, задний план наезжает на передний. Цветы размером с деревья, луноликие львы, глаза-шары, люди-рыбы.
— Бог мой, — бормочет она, глубоко потрясенная. — Что это такое? Выставка детского рисунка?
— Это модерн, барышня, — с достоинством отвечает Жаров, — а насчет полов не беспокойтесь, господин сыщик. Мы сегодня открываемся для широкой публики, так что со вчера все до блеска натерли… Да и дождя уже несколько дней не наблюдалось, он вчера под ночь начался. Неоткуда было раньше взяться такой грязюке…
— Что-то пропало?
— Непонятно. Этот особняк просто напичкан всякой диковиной. Сударыни-смотрительницы как раз сверяются с каталогами.
Они проходят коридором, где на них таращатся мумифицированные головы обезьян, и Жаров указывает на несколько четких следов, от входной двери до шкуры медведя.
Анна достает из ящика фотоматон. Лыков присаживается на корточки, разглядывая грязюку поближе.
— Может, ночью кто-то из сотрудников забегал? По какой-нибудь срочной надобности? — с сомнением спрашивает он.
— Так ведь ключ лишь у меня. А я ночами спокойно сплю в собственной кровати, как и всякий порядочный человек.
— Что за охранная система у вас? — вмешивается Анна.
— «Кустос Ридикулус».
Она, моментально раздражаясь, так сильно дергает за лямку, что ящик бьет ее по колену. После увиденных в холле картин дурацкое название уже не удивляет, но она понятия не имеет, что это за система, вот позор.
— Я с такой никогда не работала, — едва слышно признается она.
— Само собой, — поясняет Жаров. — Единственный экземпляр авторства Фалька.
— Леопольда Марковича? — изумляется Анна.
— Знакомы? — уточняет Лыков.
Она мотает головой, отгоняя воспоминания, но насмешливый голос отца звучит как наяву: «Что ты такое опять придумал, милый мой, для чего эта безделица вообще нужна?»
Блестящий инженер Аристов и сумасбродный изобретатель Фальк не были друзьями. Скорее, полными противоположностями. Что не мешало им проводить долгие вечера в пылких спорах. Маленькой, Анна обожала эти визиты — ведь Фальк неизменно приносил странные, а порой и опасные игрушки. Летающую рыбу-мыло или юлу, которая нарушала законы импульса и крутилась в обратную сторону, механического паука, стреляющего солью…
— Доводилось. Леопольд Маркович широко известен, — уклончиво отвечает она и добавляет честное: — правда, по большей части своей эксцентричностью. Например, его «Перпетуум-Мобиле Меланхолии» бесконечно качался, но не вырабатывал энергию, а, наоборот, медленно расходовал ее, чтобы имитировать вздох разочарованного человека. Фальк утверждал, что он питается «эфирной грустью окружающего пространства»…
Лыков запускает пальцы и густой ворс и демонстрирует грязь на их кончиках.
— Просто вытерли ноги о шкуру, — морщится он. — Следов взлома нет?
— Следов взлома нет, — соглашается Жаров.
Анна делает снимки, пока сыщик со скучающим видом разглядывает обезьян.
— Если ничего не пропало, — выговаривает он Жарову, — то и сидите спокойно, к чему людей от дела отвлекать.
— А потом меня Никита Федорович поганой метлой отсюда, — огрызается Жаров, — за нерадивость. Вы уж, господин сыщик, не обессудьте, а своя шкура ближе к телу.
— Черт с вами, — соглашается Лыков, — давайте пройдемся по залам, а потом выпишем вам бумажку, мол, вы проявили бдительность. Предъявите своему Мещерскому, коли что.
Анна пристраивает фотоматон на полу у шкуры и решительно спешит за мужчинами. Ей не терпится увидеть, чем же еще наполнен этот музей. Они проходят через оружейную комнату со множеством старинных шпаг и пистолетов, барабанов и горнов, лавируют между античными статуями и добираются до экспозиции «Лики порока».
Здесь они с Лыковым одинаково замедляются, любопытничают. Восковые фигуры Емельяна Пугачева, Салтычихи, Малюты Скуратова… Очарованная и в той же мере напуганная правдоподобностью лиц, Анна разглядывает одежду, читает пространственные описания, а Лыков вдруг спрашивает:
— А чем, собственно, здесь пахнет?
— Так, наверное, скипидар для лаков. Или воск… — равнодушно роняет Жаров.
Но Анна и сама уже чувствует, эту тошнотворную приторность ни с чем не перепутаешь. Так пахнет мясо, которое начинает портиться. Так пахнут свежие мертвецы.
— Вот черт, — Лыков останавливается перед фигурой Ваньки-Каина, облаченного в сермяжный кафтан и рубаху навыпуск. Вглядывается. — Любезный, — зовет он, и по голосу сразу становится понятно, что Анна не ошиблась, — а с чего это у вас восковая кукла трупными пятнами пошла?
Жаров молча шагает ближе, а потом длинно, витиевато ругается.
— Никита Федорович Мещерский, — доругавшись, представляет он. — Собственной персоной.
***Больше всего Лыков переживает, что это убийство у них отберут. Такое одиозное преступление как пить дать привлечет всеобщее внимание, и выпускать его из рук ему категорически не хочется. Он велит Анне караулить труп, как будто тот вот-вот убежит, и даже за фотоматоном вернуться не дозволяет. Сам же несется на улицу, где в гробу их ждет жандарм Федя, чтобы спешно отправить того к Архарову.