Неисправная Анна. Книга 1 (СИ)

Гадать тут бессмысленно — ей снова не хватает вводных.
— Александр Дмитриевич! — ахает Петя, когда гроб останавливается на заднем дворе конторы, и пулей срывается с места.
Анна вскидывает на плечо тяжелый ящик фотоматона и неуклюже покидает экипаж.
Мальчишка уже пританцовывает перед Архаровым, который то ли откуда-то возвращается, то ли куда-то собирается:
— Александр Дмитриевич, мы нашли, нашли! Я как ковер задрал — а там гравировка, стало быть…
  
— Превосходно, — ровно отвечает шеф, — Борис Борисович, ведущий сыщик по делу Мещерского, находится в своем кабинете. Он будет признателен за доклад.
— Конечно, — тушуется Петя, не ожидавший такого равнодушного приема.
Рыжий жандарм Феофан, сопровождавший их в музей, захлопывает двери пар-экипажа, молча забирает у Анны фотоматон и тащит его внутрь. Она тихо благодарит его вдогонку и тут же забывает об этом. Идет вдоль здания, разглядывая окна первого этажа. Если мастерская выходит на улицу, стало быть, архив — во двор.
Анна сворачивает в закуток за двориком — узкую щель, пустую и безликую, где лишь потемневший кирпич, утоптанная земля, ни скамеек, ни фонарей.
Стена управления — почти слепая, только одно невысокое оконце без всяких решеток. Забор высок, но кого и когда останавливали заборы?
Она почти прижимается к толстому и пыльному стеклу, пытаясь разглядеть что за ним: лестница в подвал, кажется. И вздрагивает от знакомого голоса за спиной:
— Анна Владимировна?
— Это же нелепо, Александр Дмитриевич, — не оборачиваясь, уличает она.
— Что именно?
— Всё вместе. Сложнейшие механизмы внутри. Регистратор, перфокарты, шифры… А сюда может залезть любой дворовый мальчишка с гвоздодером.
Ваш превосходный архив защищен лишь стандартным замком Гофмана образца семьдесят восьмого года. Я знаю три способа вскрыть его бесшумно, без повреждений и за две минуты.
Архаров дышит так тихо, что ей начинает казаться, будто он растворился в остатках ноября, исчез вместе с листвой, которую старательно сметают дворники. Резко обернувшись, Анна обнаруживает его буквально в нескольких шагах от себя. Если бы она могла разобрать нюансы вечно одинакового лица, то решила бы, что это замешательство.
— Кто осмелится забраться в сыскное управление? — спрашивает он.
Она негромко смеется.
— Вы еще святой водой окропите, чтобы черти не лезли… Коли есть такая вероятность, то однажды ей кто-то всенепременно воспользуется. Искушение велико.
Архаров делает было шаг вперед, но тут же останавливается. Анна лопатками ощущает кирпич стены. Узкое пространство становится вдруг еще более тесным.
— Стало быть, искушение, — повторяет он с усмешкой. — Что же вам понадобилось в этом архиве, Анна Владимировна?
— Любопытство разобрало, — честно отвечает она, потому как врать ему слишком жалко. — Захотелось на свое личное дело взглянуть, да вот Семен Акимович без вашей резолюции не позволил.
Калейдоскопом — узором из разноцветных стеклышек — проносятся далекие вспышки в его взгляде, и пасмурное серое небо превращается в холодную сталь. Анна смотрит, как светлеют его глаза, и ей почти весело.
В их странном противостоянии, пожалуй, ее ведет вперед азарт. Вот что странно: она не боится Архарова, возможно, никогда по-настоящему не боялась. Ненависть да, терзала ее долгие годы, приходя на выручку в самые безнадежные времена. Но теперь превратилась в кураж дуэлянта, который прицеливается перед выстрелом. Выживет только один, не так ли?
— И первое, что вам пришло в голову, — мягко уточняет Архаров, но Анна не обманывается этой мягкостью, — это тайно пробраться в архив, а не прийти ко мне за разрешением?
— Вы будто не знаете, как я устроена, — она отталкивается лопатками от стены, приближается сама с неким вызовом. — Однако не пробралась ведь.
— Ждете награду за то, что ведете себя как приличный человек?
— Разве посмею?
Анна обходит его по часовой стрелке, запирая в невидимый круг. Архаров недвижим, плечи прямые, голова вскинута. Однако он ощутимо напрягается, когда она оказывается за его спиной. Одет не в шинель, а только сюртук — неужели не мерзнет на ледяном ветру?
— У вас, Анна Владимировна, блестящий ум, — говорит он безо всякого выражения, — однако суматошное сердце. Что вы хотите увидеть в старых допросных листах да протоколах?
— Ходатайства матери, может быть… В историю с ее возвращением в Петербург и уж тем более с монастырем мне все еще сложно поверить.
— Увы, я не намерен потакать вашей подозрительности.
Его отказ застигает ее на траектории возле правого архаровского плеча. Она останавливается, и разочарование до удивления острое. Неужели и правда верила, что согласится?
— Это ведь не трудно для вас, — растерянно выдыхает, не в состоянии удержаться от умоляющих ноток.
Сбоку хорошо видно, как дергается жилка на его виске.
— Оставьте прошлое в прошлом, — советует Архаров довольно резко. — Оно больше ничего не стоит. Вам следует научиться играть по правилам, если вы не намерены испортить себе еще и будущее.
— Какое будущее, — вырывается у нее тоскливое. — Бесправной поднадзорной? Не вернулась на каторгу — вот и радость? Всю жизнь как проклятая, с клеймом…
Он намеревается возразить, но Анна ему не позволяет:
— Нет-нет, я не жалуюсь. В моем положении собственная кровать и тарелка горячего супа — за счастье. Жива, здорова, и слава богу. Большего желать невозможно.
Она врет — и оба знают это. Горькая ирония вынужденного смирения отравой течет по венам.
— Я не знаю, сколько пройдет времени, — Архаров едва поворачивает к ней лицо, и в его глазах что-то вспыхивает и гаснет, — три, пять, десять лет. Но однажды на стол министра юстиции ляжет солидное служебное дело с раскрытыми преступлениями, где механик Аристова блестяще проявила себя. Только так я смогу ходатайствовать о снятии вашей судимости за особые заслуги перед государством.
У Анны темнеет в глазах, и она невольно опирается на плечо Архарова.
— Что? — оглушенно переспрашивает она. — Я не понимаю, о чем вы говорите.
— О безупречном послужном списке, Анна Владимировна.
Все дрожит внутри, и сердце норовит то провалиться в желудок, то подпрыгнуть в горло. Жесткость сюртука под пальцами сминается легко, как пух.
— Повторите пожалуйста, — просит она, — неужели вы и правда верите, что я смогу вернуть себе паспорт?
— Вернете, если не станете поддаваться искушениям и впредь.
Ей нужно осознать эту грандиозную цель, которая в секунду меняет всё.
— Давайте войдем внутрь, — Анна с трудом разжимает кулак, перестает цепляться за казенное темное сукно. — Холодно ведь, а вы не одеты.
***
Как хорошо, что есть лаборатория, где можно укрыться в минуты душевных потрясений. Анна проявляет и снимки с гравировкой и те, что сделал Голубев на месте нового вскрытия автоматона, и только щелчки метронома, считающие выдержку, отбивают ритм ее сердца.
Щелчок.
Отчего она в этот раз поверила Архарову сразу, без сомнений?
Щелчок.
Возможна ли такое в действительности? Как узнать?
Щелчок.
Поднадзорных не берут на государственную службу.
Щелчок.
Если она станет человеком с паспортом, отец согласится ее увидеть?
Щелчок. Щелчок. Щелчок.
Со стоном Анна закрывает лицо руками.
Единственная дорога, которая приведет к настоящему помилованию, и правда пролегает через отдел СТО?
Извольте, Анна Владимировна, проявлять усердие и подчиняться уставу.
Сможет ли?
Или ее не признающая правил натура снова проявит себя?
Анна раздраженно роняет метроном и начинает нетерпеливо ждать Прохорова.
  
***
Он приходит ближе к вечеру, в руках — многочисленные свертки в руках.
— Готовы, Анна Владимировна?
Голубев ни о чем не спрашивает, а Петя догадывается, что речь идет о таинственной работе на Данилевского и весь вытягивается от интереса, однако не позволяет себе ни одного лишнего слова.