Неисправная Анна. Книга 1 (СИ)

Она теряется, не понимая, что это означает для нее.
— Не переживайте, — он точно угадывает ее настроение. — Данилевский всего лишь выдал нам горку фишек, а в деньги вы превратили их самостоятельно. Так что считайте это платой за весьма конфиденциальную консультацию. Если бы автоматоны продолжали сбоить, граф потерял бы намного больше. Вы можете забрать саквояж совершенно спокойно.
  
— Действительно могу? — роскошные интерьеры остались позади, тяжелые украшения завтра вернутся в отдел вещдоков, платье отправится к модистке. Вот-вот останется только Анна — худая, с пушком на голове, живущая в чужом доме. Ей хватило одного дня, чтобы отвыкнуть от жалкого положения, и она приходит к выводу, что впредь играть в такие игры опасно. Уж очень легко заиграться.
— Действительно можете, — твердо отвечает Архаров.
— Кажется, быть начальником — тяжкий крест, — бормочет она неуверенно.
— А вы думаете, почему Григорий Сергеевич всю свою жизнь увиливает от повышения?
Но Анну сейчас не волнуют служебные амбиции Прохорова.
— Что же мне делать с этаким капиталом? — спрашивает она беспомощно.
Он не двигается, дышит по-прежнему ровно, ничего не говорит. Но она ощущает перемены в нем — так хищник замирает перед прыжком.
— Всё что пожелаете, — расслабленно тянет Архаров. — Этого хватит на несколько лет беспечной и безбедной жизни. Теперь вы не обязаны служить…
— Дурная шутка, — перебивает его Анна сердито. — Вы говорили, что я смогу снять судимость! Про безупречный послужной список… Что же теперь значат ваши слова?
— Лишь то, что я не ошибся в вас, — он снова растекается на сиденье, смотрит в окно.
Анна насупленно молчит, у нее иссякли силы для новых фокусов и головоломок. К счастью, через несколько поворотов экипаж останавливается у дома на Свечном переулке.
Она подтягивает к себе саквояж, понимая, что не выпустит его из рук, даже если земля сотрясется, но Архаров поворачивается, чтобы взглянуть ей в глаза, — и Анна не поднимается с места, хотя ничто ей не мешает.
— Вы выиграли один вопрос, — напоминает он.
Вот бы стянуть с него пенсне! Как же они мешают!
Ворохом разорванных мыслей проносится многое — о чем же узнать? О том, что скрывает ее личное дело? О том, как они умудрились сговориться с ее отцом восемь лет назад? О том, почему был переведен Лыков?
Да, верно, надо понять про Лыкова и про правила.
Анна открывает рот — и неожиданно для себя спрашивает совсем про другое, настолько далекое, что этот вопрос звучит откровением даже для нее самой.
  
Глава 30
 
— Более восьми лет назад, — выпаливает она, не позволяя себе сомневаться, — за месяц до последнего дела Раевского, мой друг Саша Басков вдруг отдалился, стал резким, почти грубым. Что с ним случилось?
Слуга распахивает дверь пар-экипажа, чтобы помочь Анне выйти. Архаров несколько мгновений оторопело смотрит на него, будто не понимая, кто это и откуда взялся, а потом решительно захлопывает дверь.
— А вы умеете удивлять, — признает он с неловкостью.
Несколько долгих мгновений она ощущает себя полнейшей идиоткой — сейчас всё сведется или к новой шутке, или к новым обидам.
Но слышит иное:
— Тогда меня чуть не выгнали со службы. Спасибо Григорию Сергеевичу, отстоял — мол, наивен, но усерден. А наивность в нашем деле быстро проходит.
— За что же? — неподвижными губами выдыхает она.
— За идеализм, — с усмешкой объясняет он. — В своих отчетах я упирал на то, что вы ослепленная барышня, а не злоумышленница. Экзальтированная любовница ловкого обманщика. Тогда вы лишь приносили в лавку краденое, а поди докажи, что вы знали, откуда стекляшки. Но потом кое-что случилось.
Она вспоминает те времена, и ледяные иглы впиваются в позвоночник.
— Случилось, — отрешенно повторяет она. — Я вскрыла сейф какого-то помещика. За мной была слежка?
— Ну разумеется. Вам всего-то надо было продержаться еще немного. Она сглатывает тоскливое: если бы знать. Если бы Саша Басков хоть намекнул!
Но они стояли по разные стороны барьера. Сыскарь, который подсказывает преступнику, как уйти от наказания, — это точно не Александр Дмитриевич Архаров.
— Впрочем, я напрасно тогда злился из-за сейфа, — добавляет он задумчиво, — первые же показания Раевского доказали, что вас уже не спасти.
— И вы отдалились, чтобы не смотреть, как всё закончится?
После ареста она видела его лишь несколько раз, мельком. Он не проводил допросов, не приходил на Шпалерную. Две встречи в коридорах и одна на суде.
— Никто не научил меня тому, что нельзя сближаться с обреченными, — заключает он едко. — Эту науку пришлось осваивать самостоятельно.
Да, верно.
— Наверное, вам повезло, что я влезла к тому помещику, — говорит она холодно. — Обидно было бы лишиться карьеры из-за девицы, которая и без того обречена.
— Наверное, повезло, — безучастно соглашается он.
***
Несмотря на то что уже очень поздно, Зина и Голубев не спят, чаевничают на кухне в ожидании Анны.
— Вот вам на хозяйство, — она ставит саквояж на стол и скрывается в ванной. Надо смыть с себя белила и вдохнуть наконец полной грудью. Самодельный приземистый котел тихо гудит, нагревая воду. Анне так холодно, что она ложится в обжигающую воду с риском свариться заживо.
«Прохоров во всем прав, — думает она равнодушно, — я лицемерна и самолюбива».
Ждать законности в отношении Полозова и милости для себя — это так нелогично, что Анна погружается в кипяток с головой, и смех вырывается на свободу одним лишь бульканьем.
Она потеряла отца и мать в один день — смятая записка превратила и без того сухаря Аристова в одну лишь оболочку от человека. Если бы у нее была хотя бы любящая, ласковая няня! Но нет, сплошь гувернеры и уроки. Раевский стал первым человеком, кто обнял ее за долгие годы, но и от него она не ждала необыкновенных свершений во имя любви. Довольствовалась тем, что он соглашался отдать.
Отчего же все обиды сосредоточились в Сашеньке Баскове, не успевшем стать ей даже другом — лишь вдумчивым собеседником, которому оказалось необыкновенно уютно доверять свои простенькие секреты? Почему его ложь стала фундаментом ненависти, которая питала Анну долгие годы?
И она ведь до сих пор страшно злится на сыщика, который всего лишь работал под прикрытием. Так сильно, пожалуй, она ненавидит только еще одного человека — себя.
Анна одевается медленно, и ее кожа красная, некрасивая. Чужое платье висит в углу и пахнет чужой жизнью. Она забирает его с собой, чтобы аккуратно убрать в шкаф, и выходит.
На кухне — настоящие волнения. Резко пахнет лавровишневыми каплями, Голубев откупорил коньяк.
— Что ты сделала? — бросается к ней Зина, хватает за руки. — Что ты натворила, глупая!
— А что я натворила? — пугается она.
— Аня, где вы взяли эти деньги? — прерывисто спрашивает Голубев, и она понимает, насколько он встревожен и растерян.
— Да что вы вообразили! — сердится Анна, наливая себе чаю. Руки трясутся, всё же она и правда совсем вымотана. — Что я взломала кредитный автоматон? Ограбила банк?
Они оба молчат — и это горько: знать, что именно так они и решили. Однако что им еще оставалось?
— Я получила их законно, — угрюмо сообщает она, и поскольку недоверие всё еще отчетливо читается на их лицах, добавляет самый веский аргумент: — Александр Дмитриевич знает об этом саквояже. Правда, в основном это плата за конфиденциальность, так что, простите, без подробностей.
Наконец-то страх покидает Голубева, он громко вздыхает с явным облегчением:
  
— Ну раз Александр Дмитриевич…
— Анька, как же это? — шепчет Зина отчего-то ужасно расстроенная. — Что ты будешь делать с этими бумажками? Их даже в банк не снести — без паспорта-то. Да тебя упекут, как только ты им свою справку с видом на жительство предъявишь!
— Стало быть, вы теперь съедете… — бормочет Голубев себе под нос, — Васькина комната, наверное, теперь слишком проста…