Неисправная Анна. Книга 1 (СИ)

Медников отшатывается.
— И горласт ты, милейший, — морщится он, однако всё же изволит достать бумаги из кармана. — И что же, ты всех столичных сыщиков в лицо помнишь?
— Только тех, кто зарекомендовал себя, — ворчит Клочков, внимательно изучая бумаги. — Механик где?
Анна неохотно выступает вперед. Служебное удостоверение у нее в кармане, однако оно и не требуется. Сухо представляется.
  
— Аристова, — прищуривается Клочков. — Ну-ну. Голыми руками ничего не трогайте, там какой-то дрянью всё облито. Озерова вызвали, ждем с минуту на минуту. Прошу за мной.
— Доложите, что случилось, — велит Медников, вырываясь вперед.
— Старший проводник вагона первого класса обнаружил мертвое тело. Жертва — мужчина в дорогом костюме, лицо и шея сожжены, опознать затруднительно. Согласно купленному билету, это некий Иван Иванович Иванов. Да вот, извольте сами полюбоваться.
В вагоне тесно, в купе еще теснее, поэтому Анна терпеливо ждет своей очереди, прислонившись плечом к панелям темного дерева. Однако буквально через несколько мгновений Медников выскакивает из купе, проносится несколько шагов, и его тошнит прямо на дорогой ковер.
— Ишь, — чешет в затылке Клочков, выглядывая.
Анна забирает у Феофана фотоматон и тоже входит внутрь.
Купе как купе, зеркало в золотистой раме, диван с бархатной обивкой, на столике — вчерашняя газета.
Тело лежит на полу, между диваном и умывальником, в неестественной скрюченной позе. На лице и шее кожа вздулась и посинела, местами отсвечивая вишневым.
Анна осторожно обходит тело, ставит ящик на диван и начинает собирать фотоматон.
— Почему вы вызвали именно механика? — спрашивает она, сглатывая едкий ком в горле. Никакого опыта не хватает, чтобы видеть такое без дурноты.
— А вы на раковину взгляните, — советует Клочков.
Она послушно переводит взгляд.
— Умывальник системы «Гигиея», компактный титан на спиртовой горелке, — поясняет он. — Только в этом году внедрили.
Первое, что бросается в глаза, — радужные разводы на медной поверхности бака, а также белый кристаллический налет на раковине и на полу возле. И только потом Анна понимает: носик крана повернут вверх, так, чтобы выстрелить в лицо прямо тому, кто склонится для умывания.
— Интересно, — соглашается она. — Это всё надо в мастерскую, Христофор Кириллович. Посторонитесь, пожалуйста, чтобы я сделала светописные снимки.
Клочков отступает к порогу и тут же в сторону.
— Наум Матвеевич, наконец-то! — восклицает он с явным облегчением. — Хоть кто-то понимающий в своем деле.
Анна улыбается патологоанатому.
— Вы уж потерпите немного, — просит она. — Мне надо закончить.
— Анечка, вы же знаете, на моей службе спешить некуда, — гудит Озеров. — Что у нас тут?
— Кто-то поработал над умывальником, — поясняет она, щелкая затвором. — Изменил направление воды и, думаю, силу напора.
— Паром да кислотой, похоже, в лицо, — задумывается Озеров. — А свежим воздухом вас надо обеспечить прямо сейчас, простите.
Он просачивается мимо нее, с трудом опускает тяжелое купейное окно и впускает внутрь холод, советуя на ходу:
— И вот что, голубушка, вы эту дрянь в мастерскую не тащите, отравитесь еще все дружно. Лучше проводите экспертизу в каретном сарае на заднем дворе управления, там сквозняки солидные. А для надежности еще и тряпку на лицо завяжите. И перчатки, перчатки всенепременно!
— Поняла, Наум Матвеевич, — отзывается она.
Озеров снова протискивается мимо нее, вглядывается в тело.
— А бедра у кавалера женские, запястья тонкие.
— Что ж, наш Иван Иванович — дама? — изумляется Клочков.
— Наш, а не ваш, — скрупулезно поправляет его Анна. — Дайте Юрию Анатольевичу отдышаться, и он заберет дело.
— Какие прыткие у вас в СТО мамзельки, — тянет Клочков с непонятными интонациями. — Одно слово: порода.
Да, никак иначе расшифровать эти слова невозможно. Что же выходит, весь столичный сыск знает, чья именно дочь служит у Архарова?
  
Глава 33
 
Закончив со снимками, Анна уступает место Озерову и выходит из купе. Медникова она находит на ступеньке вагона — тот сидит, распахнув шинель, и старательно дышит свежим воздухом.
Заметив ее, говорит торопливо:
— Вы не думайте, что я какой-то новичок! Я ведь в воронежском сыске даже к наградам был представлен. Просто вот такого ужаса… — кивает белобрысой головой в сторону купе, — мне прежде видеть не доводилось.
— Так что же, вас Александр Дмитриевич прямо из Воронежа выписал?
— Никак нет, — отвечает он, постепенно возвращая себе уверенность, — после блестящего раскрытия дела о мошенничестве с векселями был переведен в департамент полиции Петербурга. Ну и… стал забрасывать Архарова прошениями о переводе. Он, стало быть, оценил мой системный подход и острый ум, раз предоставил возможность показать себя.
Анна переглядывается над его макушкой с Феофаном, и тот ухмыляется с гордостью человека, который уже давно в прославленном СТО. Она закатывает глаза: мальчишки…
— Юрий Анатольевич, а вы опросите пока свидетелей, — вступает в разговор Феофан с прежде не свойственной ему покровительственностью. — Здесь мы с Анной Владимировной сами разберемся. И обыск чин по чину проведем, и опись составим, чай не впервой.
Обысков Анне прежде совершать не доводилось, и она весьма сомневается, что имеет на это право. Но решает объяснить это позже, без свидетелей.
Новый жизненный девиз — быть осторожной, не совершать ошибок — жмет как тугой корсет, но Анна настроена решительно.
Медников поворачивает к ней голову, смотрит не то чтобы с уважением, но определенно более задумчиво, чем при знакомстве.
— А вы при виде тела не растерялись, — замечает он. — Я-то обмороков ожидал.
Она пожимает плечами:
— На этапе нервные не выживали.
— Простите? — растерянно переспрашивает он.
— Анна Владимировна Аристова, — с расстановкой произносит участковый надзиратель Клочков, — проходила под кличкой «Механик» в известном деле группы Раевского. Месяц назад вернулась с каторги.
Глаза у Медникова становятся просто огромными. Он прерывисто вздыхает.
— Александр Дмитриевич определенно обладает прогрессивными взглядами и умеет подбирать людей, — бормочет он потрясенно. — Надо думать, что с таким опытом за плечами вы крайне полезны для отдела.
— Итить твою, вот времена пошли, — ворчит Клочков. — Прежде-то поднадзорных даже в столицу не пускали, а теперь их к делу пристраивают. А то и верно, пусть обществу послужат, не пропадать же зря талантам. Я, знаете ли, — словоохотливо продолжает он, доставая табак, — из той породы, что свою службу знает, но и на рожон не лезет. А Архаров другого вида — не боится он карьеры лишиться, раз с каторжниками дело имеет. Вы, Анна Владимировна, к сердцу не принимайте, однако известно: преступные наклонности всё равно свое возьмут. Как волка ни корми…
— Вы бы не заговаривались, Христофор Кириллович, — резко обрывает его Феофан.
— Оно и верно, не мое это дело, — охотно соглашается Клочков.
Всё это Анна уже слышала. «Пьяница не может не тянуться к бутылке», — заявил ей Архаров в ту ночь, когда она намеревалась влезть в окошко публичной библиотеки. И еще он заявил, что именно в первые три месяца человек, вернувшийся с каторги, совершает новое преступление и опять отправляется за решетку.
Эта безжалостность совершенно особого рода — безжалостность сыскарей, которые изо дня в день видят только худшие проявления человеческой натуры.
У Анны было время смириться с ярлыком «однажды укравший украдет снова». Более того, она и не питает иллюзий на свой счет — всенепременно украла бы, не окажись под пристальным наблюдением.
  
И всё же ее отбрасывает назад, в ту ночь, когда ненависть к Архарову едва не утопила ее с головой: «Я вполне допускаю в каждом преступнике индивидуальность. Но что вас всех роднит, так это надежда избежать наказания…»