Неисправная Анна. Книга 1 (СИ)

— Частный заказ для «Гигиеи»? Было дело, заходил один голубчик, — охотно рассказывает он, доставая тяжелый гроссбух. — Извольте, господин сыщик.
— А ведь я не успел представиться, — усмехается Архаров.
— Ба! Да будто я людей с первого взгляда не распознаю, — смеется умелец. — У вас же на лице написано: полицейский чин. А говор подсказывает, что столичный.
— А обо мне что скажете? — любопытствует Анна.
  
— А с вами труднее, уж больно картина противоречива.
— Что же во мне противоречивого?
— Держитесь прямо, сказывается воспитаньице, а в плечах зажатость, будто от холода или спрятаться норовите. Я бы сказал, что барышня, да не в своей тарелке. А вот глаза…
— Неужто мертвые? — не удерживается Анна, и умелец вдруг поспешно отворачивается.
— Так что там с «Гигиеей»? — вмешивается Архаров.
— Так странноватый заказец-то, — с облегчением подхватывает владелец мастерской. — Вот я и запомнил, такое ведь только железнодорожникам надобно, а тут невесть откуда господин…
— Представился как?
— Иван Иванович Иванов.
Невозмутимость слетает с архаровского лица, обнажая искреннее изумление.
— Как? — севшим голосом переспрашивает он.
— Иван Иванович Иванов. Заказ поступил неделю назад, инструменты выданы третьего дня.
— Худощавый господин неопределенного возраста?
— Невысокий крепыш с окладистой бородой.
— Окал или акал?
— Сипел в основном, — ухмыляется умелец. — Но ваш, столичный, блатной масти. Сиделец, ваше благородие, хоть и при параде.
— Вот что, хозяин, — решает Архаров, — поедете с нами. Коли сиделец — значит, отыщем. А вы нам поможете портретик его зарисовать.
— Это запросто, — степенно кивает умелец и вдруг орет громогласно: — Стёпка! Заряжай коляску!
***
При умельце Анна ни о чем не спрашивает, хотя вопросов у нее пруд пруди. Едут они недалеко и совсем скоро выходят у солидного здания, на котором крупно выведено: Московская судебная палата.
Они поднимаются по широким, тщательно очищенным от снега ступеням с колоннами, в строгом вестибюле шеф сообщает дежурному приставу:
— Александр Архаров к Арсению Дмитриевичу.
— Сей момент, — почтительно откликается пристав и делает знак курьеру. Они ждут недолго, Анна оглядывается по сторонам — здесь все двигаются степенно, важно. Она понимает, почему Архаров не пожелал обратиться за помощью в московский сыск, уж больно неприятно его встретил Иван Фомич. Но откуда уверенность, что в суде им не откажут?
Им не отказывают. Курьер слетает вниз и кивает приставу.
— Добро пожаловать, — тот указывает им на высокую лестницу.
Анна стягивает платок с головы, следует за остальными. Ей неловко в этой блестящей казенщине — и из-за пальто с плеча неизвестной покойницы, и из-за собственного неказистого вида.
На двери, у которой останавливается курьер, табличка: «Член Московской судебной палаты А. Д. Архаров», и у Анны рот сам собой открывается. Умелец невольно сдергивает с головы растрепанный меховой картуз. Архаров уверенно стучится, а потом сразу входит:
— Арсений Дмитриевич, разрешите?
— Входите, Александр Дмитриевич!
Братья обнимаются посреди кабинета и так старательно хлопают друг друга по плечам и спине, будто пыль вытряхивают.
Арсений Дмитриевич могуч, плечист и старше лет этак на десять, щеголяет округлым брюшком, розовыми круглыми щеками и ухоженными бакенбардами. Александр Дмитриевич на его фоне кажется еще более худым и бледным, чем обычно.
— Ты, Сашка, как всегда: свалился снегом на голову, — густым басом ворчит старший брат. — Родители-то знают, что их блудный сын в Москве?
— Не знают, — отвечает Архаров, — я и сам вчера утром не знал, что приеду. Служба, Сеня, служба.
— Вечно одно и то же…
— Позволь тебя познакомить: мой механик Анна Владимировна Аристова, а это свидетель по одному крайне важному делу. Выдай мне опытного портретиста, будь человеком?
Арсений Дмитриевич немедленно раздражается:
— Ну разумеется, просто так ты не мог появиться! Барышня Аристова, прошу вас сюда, на стульчик. А этого так называемого братца с глаз долой, с глаз долой.
Анна неуверенно проходит и усаживается, куда велено. Архаров преспокойно скидывает шинель:
— Сень, только всенепременно такого, который рисунок по системе наваяет.
— Поучи еще меня, — сердится его брат. — За мной, господа.
— Есть! — смеется Архаров, и они выходят, оставив Анну одну. Она тут же стискивает руки на коленях, ей не нравится быть в этом кабинете без присмотра — бывшая поднадзорная как-никак. Мало ли кто и в чем ее обвинит. Поэтому она сохраняет полную неподвижность, мысленно отсчитывая секунды до возвращения хоть кого-то.
Арсений Дмитриевич появляется через двенадцать минут.
— Что же вы в своем Петербурге Сашку голодом морите? — с порога предъявляет он.
— Я не морю, — растерянно отвечает она.
Он садится за свой стол, подпирает подбородок рукой.
— Вернулись, стало быть, Анна Владимировна? — спрашивает мирно.
— Стало быть, вернулась… — бормочет она, не представляя, как себя вести.
— Что же вы в пальто всё еще, чай, у нас топят… Сейчас кофе принесут. Любите кофе?
— Я всё люблю, — она торопливо стягивает одежку с плеч, путается в рукавах, вскакивает, неловко пристраивает пальто поверх сброшенной на кресле шинели Архарова.
— Вернулись, — повторяет он с задумчивой певучестью. — А Сашка вас на службу к себе взял?
— Взял.
— Мне его полицейское рвение поперек горла уже, — неожиданно жалуется Арсений Дмитриевич. — Казалось бы, хочешь служить — служи! Мало ли достойных мест! Так ведь нет, так и тянет его возиться с разным отребьем.
Она взвешивает, не о ней ли это. И приходит к выводу, что всё равно. В этом кабинете такие, как Анна, чужаки. Немного утешает, что и такие, как Архаров, тоже. Сытые и округлые господа предпочитают занятия почище.
— Что же привело вас в Москву?
— Убийство, — коротко объясняет Анна. Ей так сильно хочется покинуть это место, что она совершенно замыкается в себе.
В кабинет входит секретарь с чашками. Осторожно ставит на стол, между бумаг.
— У нас в Москве кофе иначе варят, — рассуждает Арсений Дмитриевич как будто даже благодушно. — У вас на европейский манер, послабее, да со сливками. А у нас крепко, прямолинейно.
Она осторожно берет чашку, стараясь не звякнуть донышком о блюдце. Делает глоток: горько. Хоть бы сахара дали или там пряников. Напоминает себе, что выросла в свете и умеет себя держать.
— Московская прямолинейность известна, — легко соглашается. — Я прежде часто тут бывала, зимы у вас мягче, приятнее.
Секретарь выходит, и Арсений Дмитриевич не спешит продолжать беседу, крутит свою чашку, но не расплескивает ничего. Ловок, хоть и кругл.
Анна как можно незаметнее рассматривает его, стараясь найти знакомые черты, однако тщетно.
Ну надо же, брат. Переживает, поди, за блудного Сашку, который в пронизанной ветрами столице ловит убийц и воров, а мог бы степенную карьеру строить.
— Наверное, ваши родители скучают по Александру Дмитриевичу, — предполагает она учтиво.
— Мама места себе не находит, — признается он. — А отец… у него широкий круг интересов. Он же у нас член совета Императорского русского географического общества. Всё мечтает Арктику покорить.
— Арктику?
Холод станции «Крайняя Северная» заползает под платье, под сорочку. Стелется по спине.
— Был бы наш родитель помоложе, право слово, лично ринулся бы в полярную экспедицию, — смеется Арсений Дмитриевич. — Он уверен, что будущее России за северными морскими путями.
— Как это интересно, должно быть, — едва шевелит она онемевшими губами.
  
Он кидает на нее быстрый внимательный взгляд и как раз в это мгновение становится похожим на Архарова.
— Ну, выкладывайте, пока Сашка портретиста строит: как он там поживает? — спрашивает он полушутя. — А то ведь и строчки не дождешься, а уж в гости его вовсе не дозваться.