Неисправная Анна. Книга 1 (СИ)

Архаров, как раз вешающий свою шинель на вешалку, недоуменно оглядывается.
— Какое еще мздоимство? — он выглядит отстраненным и рассеянным. — Вы до сих пор о Лыкове? Да забудьте уже.
— Конечно, — Анна разворачивается к двери. — Простите. До свидания. И как только Борис Борисович подумал, что я смогу вас в хоть чем-нибудь убедить. А вы говорили, что он умный человек.
— Борис Борисович совершенно правильно подумал.
  
Она вглядывается в мутный и узкий прямоугольник стекла на рассохшейся двери. Архаров стоит за ее спиной — кажется, слишком близко. Его лицо искажается и преломляется, его словно заметает снегом — на улице началась метель.
— Почему вы перевели Лыкова на Шпалерную? — спрашивает Анна, едва удерживаясь от порыва стряхнуть застекольный снег с отражения.
— Может, все-таки войдете?
И правда, слишком жарко в пальто. Анна тянется к воротнику, пальцы неловкие, непослушные. Пуговицы крупные, костяные, едва проскальзывают из петель. Призрак в стекле неподвижен, только снежная рябь моросит. Она не отводит от него взгляда, и от собственных медленных движений становится почему-то стыдно. Словно она не пальто расстегивает, а корсет — под внимательным взглядом любовника. От этой мысли немеет все тело, становится чужим и бесчувственным, а голова тяжелеет.
Движение в отражении — и быстрые руки касаются ее плеч, осторожно тянут пальто вниз, к локтям. Анна послушна этим рукам, хоть и понимает, что барышне так не помогают снять верхнюю одежду. Слишком плотно ладони скользят по ткани, и горячим обжигает щеки, шею.
Она едва заметно втягивает воздух, пытаясь уловить архаровский запах, но ничего не ощущает. Ни туалетной водой, ни пахучим мылом он не пользуется, черствый сухарь.
Все такое застывшее, ненастоящее, и Анна ненастоящая тоже, всего лишь сумасшедшая женщина, вдруг осознавшая в забытом друге, в заклятом враге — мужчину. Это, пожалуй, пострашнее угроз Лыкова, и как только Архаров отстраняется, ее плечам и рукам становится холодно и пусто.
— Надежда, — кричит Архаров в глубину дома, — накрой еще на одного гостя, пожалуйста.
Анна безвольно идет вслед за ним в столовую, и впервые за много лет вид еды оставляет ее равнодушной. Она слишком потрясена, чтобы радоваться гречке с котлетами и квашеной капусте.
— Можно я?.. — не дожидаясь ответа, она залпом выпивает стакан компота.
Красавица Надежда приветливо улыбается ей, ставит на стол еще одну тарелку.
— Хотите сайки с изюмом? — предлагает она. — Свежие.
Анна не хочет, но упрямо кивает. Спохватывается, благодарит Надежду, садится за стол и повторяет свой вопрос:
— Вы перевели Лыкова на Шпалерную из-за липового свидетеля, который показал на художника Полозова?
— Отчасти, — склонив голову набок, он смотрит, как она крутит в руках вилку, и от такого внимания та падает с глухим стуком на скатерть.
— Простите, — невежливо так дурно вести себя за ужином. — А еще почему?
— В основном, потому что он втянут в эти махинации вас, — спокойно говорит Архаров. — Анна Владимировна, как бы это сказать… у вас несколько сбит нравственный компас. Не хотелось бы, чтобы с самого начала вы учились обходить законы — с этим у вас и без того слишком хорошо. Полагаю, что Медников подойдет нашему отделу лучше. По крайней мере, он похож на человека, уважающего правила.
Она обдумывает услышанное, опустив глаза на тарелку.
— Стало быть, у Бориса Борисовича действительно есть веские причины злиться на меня, — заключает расстроенно. — Александр Дмитриевич, вы не можете убирать от меня каждого, кто способен сбить меня с пути истинного.
— А помнится, вы иначе рассуждали, когда доказывали Григорию Сергеевичу, что нельзя вертеть законом, как дышлом.
— А Прохоров вам каждое мое слово докладывает?
— А как вы думаете?
Анна вздыхает. Этот разговор трудный, а она так растеряна. Чтобы сосредоточиться, она все-таки берется за гречку. Еда, по крайней мере, достаточно надежный союзник, чтобы не ждать от нее подвоха.
— Так что же теперь?
— Полагаю, Борис Борисович получит свою повышение… Где-нибудь в Саратове или Нижнем Новгороде.
— На что же он рассчитывал?
— На то, что вы поступите, как и все остальные поднадзорные. Не осмелитесь жаловаться на полицейского, а тупо выполните все, что он велит. Мы привыкаем запугивать людей.
Это «мы» удручает ее, и Анна притихает, не чувствуя вкуса еды. Надежда приносит чай и сайки, густо посыпанные маком. Но даже они не утешают.
— Александр Дмитриевич, — произносит Анна тихо, — но ведь ваш Прохоров ничем не лучше Лыкова. Он и про дворника знал, и сам сомнительных методов не чурается. Так отчего же такая избирательность?
— Оттого, что я тоже живой человек? — предполагает он мягко. — Мне кажется, я вам уже сообщал об этом.
Анна снова с ужасом ощущает, как жар затапливает ее лицо, и все это настолько унизительно, что ей не хочется и секунды больше испытывать такие гадкие ощущения. Ей не нужны ни его прикосновения, ни его намеки, ни сомнительные признания в темноте вагона, а значит, пора с этим что-то делать.
— Александр Дмитриевич, — говорит она резко и решительно, — я не намерена становиться вашей любовницей.
И на крохотную долю секунду замирает в воздухе, как канатоходец в кульбите. Что, если она неверно поняла его? Что, если слишком самонадеянна?
— Спасибо, — к счастью, он откликается быстро и как будто бы даже с облегчением. — Это прекрасное решение.
Она резко вскидывает голову. Он издевается, что ли? Намерен оскорбить?
Но Архаров смертельно серьезен. Откинувшись на спинку стула, он смотрит на нее пронзительно и грустно.
— Вы окажете мне огромную услугу, — произносит он мягко, — если удержите нас от падения.
Нет, это не издевка и не оскорбление. Это нечто совсем иное.
— Действительно, — Анна устало трет виски. В голове что-то тикает и щелкает, и мешает как следует думать. — Вы сказали, что не стали бы забрасывать невод. Потому что…
— Потому что связь с вами разрушит мою жизнь, — заключает он горько. — Вам знакомо чувство, когда смотришь прямо в дуло револьвера и все равно двигаешься прямо на него?
Анна смеется, вспоминая все сразу: и свое первое дело с Раевским, и свою первую ночь с ним же. Этот отчаянный фатализм она может понять, как никто другой.
— И все же, — нервически восклицает она, даже не пытаясь успокоиться. Сердце колотится быстро, колко, — вам не следовало обременять меня своими желаниями. Вам следовало молчать о них и дальше.
— Следовало, — соглашается он безучастно. — Но с вами я совершаю ошибку за ошибкой.
Она молчит, смотрит на гаснущие искорки в серых дождливых глазах. В упавшей тишине слышно, как в дымоходе завывает вьюга. Как же их занесло в такие дебри? И как они смеют быть так откровенны друг с другом?
И все же Анна признает: называть вещи своими именами куда безопаснее, чем блуждать в потемках и догадках. За цинизмом хотя бы можно укрыться, если ничего другого им не осталось.
И тут новая мысль пронзает ее, как молнией.
— Александр Дмитриевич, — зовет она, и волнение закручивается в животе спиралями. — Вы же понимаете, как просто мне теперь вас уничтожить? Всего-то и нужно, что лечь в вашу постель.
Искры в дожде вспыхивают с новой силой, когда он улыбается с причудливой смесью веселья и раздражения.
— На что же вы поставите? На свободу или месть?
Она бы тоже улыбнулась — но губы сводит, и выходит какая-то гримаса. Представив себе, как выглядит со стороны, Анна теряет свою браваду и тут же находит новое объяснение архаровскому безумию.
— Вы уж извините, Александр Дмитриевич, но ведь я видела себя в зеркале. Жалкое зрелище. Вы не меня хотите — вас просто притягивает к себе опасность. Мы с вами одного поля ягоды, не зря ваш брат сетовал, мол вы предпочитаете ловить пули в подворотнях, а не в кабинетах штаны просиживать.
  
— Вы уж определитесь, сорвиголова я или автоматон, — предлагает он иронически.