Академия Даркбирч: Пепел и крылья (ЛП)

В моем мысленном взоре появляется череп, изящный череп моей бабушки, лежащий в земле подо мной. Она кивает, и ее призрачный голос, одновременно далекий и интимно близкий, наполняет мои уши: *«Спасибо, дитя.»* Надеюсь, мой подарок поднимет ей настроение к следующему разу, когда я ее позову.
Потому что, естественно, ничего не бывает бесплатно.
Если, конечно, ты не продал нам свою душу, как глупый чистокровный. Тогда ты, в общем, в дерьме.
  
Я убираю кинжал и спешу к лесу.
 Глава 3 
Когда я достигаю нашей семейной хижины, ее увитый плющом фасад возвышается холодный и неподвижный. Ни огней, ни движения.
— Мама? Джакс? — зову я, гадая, не пошли ли они в подвал. Не могу представить, зачем бы они это сделали, когда наш десятифутовый обеденный стол вполне подошел бы для домашнего лечения.
Огни также выключены в доме моей тети, дяди и трех двоюродных братьев и сестер, который стоит рядом с нашим. Но этого и следовало ожидать: все они были отправлены, вместе с моей младшей сестрой Бринн, в качестве экстренного подкрепления в Ковен Бладбейн три дня назад после нападения чистокровных.
Тяжелые гобелены, выстилающие наш вход, словно поглощают тот слабый лунный свет, что проникает внутрь, их вышитые сцены древних битв магов растворяются в полумраке.
Мой взгляд ненадолго, но неизбежно скользит к единственной фотографии, стоящей на каминной полке — лицо моего отца застыло во времени, его резкие скулы отбрасывают тени на черты, так похожие на мои; его серые глаза хранят секреты, которые мне никогда не узнать.
Он ушел в Тарнхоллоу — молодой ковен чистокровных в пятистах милях к востоку от Даркбирча — тринадцать лет назад, когда мне было десять лет. Это должна была быть рутинная разведывательная миссия, но он так и не вернулся. Бладбейн и два других соседних ковена помогли нам отправить следопытов, но единственными ответами, которые мы когда-либо получали, были слухи, доходившие до нас о погребальных кострах, горящих на площади Тарнхоллоу.
Годами моя мать приходила на это самое место каждый вечер и смотрела на его фотографию. Она никогда не говорила этого вслух, но мы все знали, что она ждет. Честно говоря, я тоже ждала. Даже после того, как мы перестали зажигать душевные фонари, и когда шрамы ритуала связи на моем запястье перестали болеть, магия ушла, остыла. В некоторые ночи мне все еще снится дым, вьющийся на далеком горизонте, и я задаюсь вопросом, предпочел ли его дух загробную жизнь нам — или чистокровные нашли способ гарантировать, что он *не сможет* вернуться к нам даже в призрачной форме.
Я выдыхаю. В любом случае, это уже не важно.
Я отрываю взгляд от картины. *Сосредоточься.*
Джакс.
Моя мать, должно быть, сразу отвезла его в лазарет, значит, его состояние хуже, чем я думала. Айсандер, вероятно, сопровождал их обоих туда.
Я смотрю на часы. До рассвета еще несколько часов. Я забегаю в свою спальню и бегло оглядываюсь по ее скудному интерьеру. Я почти не проводила здесь времени с тех пор, как переехала в общежития академии. Я хватаю свой старый кнут из змеиной кожи с серебряным лезвием на конце, который стоит в белой фарфоровой вазе за дверью, и спешу обратно из дома.
Даркбирч всегда дик, но когда солнце садится, существа, которых мы приютили, сбрасывают последние претензии на цивилизованность.
Тропа к лазарету протянулась передо мной, лента земли, отлитая в мерцающем свете фонарей. Десять минут. Вот сколько это должно занять. Но леса в этой области голодны, и, сделав двадцать шагов, я уже слышу топот лап и влажное хрипение чего-то, что дышит слишком тяжело, слишком близко.
Я медленно поворачиваюсь.
Красные глаза парят в темноте. Зубы поблескивают, как осколки стекла.
Сорен.
Мой кнут разворачивается в моей хватке, его серебряное лезвие ловит тот слабый свет, что есть. — Следи за шагом, — рычу я.
Волк замирает. Массивный и мускулистый, его шерсть на загривке стоит дыбом, словно кинжалы вдоль позвоночника. Лунный свет поблескивает в струйках слюны, капающей с его челюстей. Он не отступил — он просто взвешивает цену неповиновения.
Я щелкаю кнутом. Звук рассекает воздух, как выстрел.
На мгновение он колеблется. Затем, с рыком, от которого трясутся листья над головой, он исчезает в деревьях. Наверное, чтобы перегрызть горло первому попавшемуся животному или, возможно, даже своей собственной паре.
Я ускоряю шаг, делая вид, что не замечаю троицу инкубов, развалившихся на ветвях дуба выше. Их едва существующая одежда — больше намек, чем ткань — предназначена для соблазна падения. Один посылает мне воздушный поцелуй, воздух густой от жасмина и греха, и чего-то более темного, что закручивается низко в моем позвоночнике.
Примерно через минуту голос, похожий на бархат, касается моего уха. — Дорогая, ты вся натянута. — Он появляется из теней медленной рябью лунного света и тепла, темный фей, вылепленный из иллюзии и намерения. Его пальцы чертят круги в воздухе, и пространство под ними мерцает, как взволнованная вода — наполовину магия, наполовину приглашение. Затем его губы касаются моей мочки уха, мягко, как перо, дерзко близко. — Позволь мне... расслабить тебя.
Я уклоняюсь от его приближения со злым взглядом. Честно говоря, это как пройти через сверхъестественное братство здесь.
Я тяжело вздыхаю, когда лазарет наконец маячит впереди. Я быстро сокращаю расстояние и распахиваю тяжелые дубовые двери. Воздух висит густой от запаха раздавленной тысячелистника и чего-то металлического. Я пробиваюсь сквозь толпу из восьми офицеров обороны, теснящихся у кровати Джакса, их форма создает стену из черной кожи и багровых знаков отличия.
Глава нашей оборонной академии, Корвин, возвышается у изголовья кровати, его шрамованные руки сжимают спинку кровати. Пальцы моей матери работают методично, размазывая желтую мазь по вискам Джакса. Лицо моего брата яростно дергается, вены выпирают, как синие реки под его слишком бледной кожей.
Моя мать замечает, что я вхожу, и поднимает взгляд. — Что, черт возьми, с тобой случилось? — выпаливает она, прежде чем я успеваю вымолвить слово. Она заканчивает наносить мазь и поворачивается ко мне, упирая руки в бока. Ее холодные голубые глаза осматривают меня.
Я сжимаю поручень кровати. — Мы почти выбрались, — говорю я. — Потом этот бронированный ублюдок — Мазров — спрыгнул с верхнего уровня. Джакс двигался, несмотря на пытки, но потом... внезапно он оказался на коленях, и, похоже, Мазров что-то с ним сделал. Но я не знаю, что. И потом кто-то отозвал Мазрова. Сказал, что он еще не «достаточно силен», чтобы сразиться со мной. — Мои ногти впиваются глубже в дерево. — Что с Джаксом?
Сухое глотание. Проблеск ее языка, пробежавшего по губам. Моя мать — редко нервничающая — стоит слишком неподвижно, ее пальцы сжимаются в свободные кулаки, прежде чем заставить их распрямиться снова.
— Его симптомы... странные, — отвечает она. — Психическое раскалывание. Временная дезориентация. Но самое тревожное — его аура. Она... ослабла.
Я смотрю на нее. *Что?* Наша аура — это то, что определяет нашу идентичность как магических. Больше, чем идентичность, это наша жизненная сила. Без нее мы — прах.
— Эсме, тебе нужно рассказать нам каждую деталь, которую ты можешь вспомнить об этом. — Корвин делает шаг вперед, и я никогда не видел его темные глаза такими серьезными. Его тонкие губы сжаты в жесткую линию.
— Я видела глаза этого человека, — говорю я. — Они были ярко-синими, но я увидела огонь. Это единственный способ, как я могу это описать. В его глазах был... огонь.
  
Воздух в комнате превращается в лед. Кажется, никто не дышит. Никто не двигается. Лицо моей матери — отражение выражения, высеченного на каждом другом лице в комнате: бледное, широко раскрытые глаза, встревоженное.
— Ты уверена, Эсме? — Ее голос едва слышен, но он прорезает тишину, как клинок.
Я не моргаю. — Я сказала вам именно то, что видела... Что это значит?
Взгляд Корвина резко переходит на лежащую фигуру моего брата, его брови так глубоко хмурятся, что это отбрасывает тень на глаза. Его челюсть сжимается — раз, два — прежде чем он поворачивается ко мне с хищной неподвижностью.