До предела

— Ненавижу это правило.
Хауи собрал обёртки на поднос.
— И ещё кое-что. Американцы задают слишком много вопросов. Сколько граммов жира в чизбургере? Настоящий ли лук? Откуда мне знать? Лук приходит в мешке. Я что, похож на лукового человека?
Он встал и взял поднос обеими руками.
— Оставьте меня в покое. Я закончил разговор. Если продолжите меня преследовать, я сообщу властям.
  
— Я не преследую тебя. Это не преследование. Это просто пара вопросов.
На мгновение шум уличного движения стих. Я услышала «поп-поп». Глаза Хауи расширились, рот открылся, поднос выскользнул из рук и с грохотом упал на бетон. Колени Хауи подогнулись, и он рухнул, не произнеся ни слова.
Позади меня закричала женщина, и я вскочила на ноги, думая: «В него стреляли, помоги ему, прячься, сделай что-нибудь!» Разум лихорадочно работал, но тело не реагировало.
Я была парализована непостижимым ужасом момента, глядя в немигающие глаза Хауи, завороженная маленькой дырочкой посреди его лба и лужей крови, растекающейся под ним. Только что я с ним разговаривала — и вот он мёртв. Казалось невозможным.
Вокруг меня метались и кричали люди. Я не видела никого с пистолетом. Ни у кого на парковке не было оружия в руках. Я не видела вооружённых людей на дороге или в здании. Хауи казался единственной жертвой.
Ко мне подбежала Лула с большим пакетом еды в одной руке и огромным шоколадным коктейлем в другой.
— Срань господня, — сказала она, вытаращив глаза на Хауи. — Святые угодники. Иисус и Иосиф. Матерь божья.
Я отступила от тела, не желая толпиться над Хауи, нуждаясь в дистанции от стрельбы. Я хотела остановить время, отмотать на десять минут назад и изменить ход событий. Хотела моргнуть — и чтобы Хауи был жив.
Сирены завыли на шоссе позади нас, а Лула яростно сосала коктейль.
— Я ничего не могу вытянуть через эту чёртову соломинку! — взвизгнула она. — Зачем они дают соломинку, если через неё ничего не лезет? Почему не дадут чёртову ложку? Зачем вообще делать их такими густыми? Коктейли не должны быть твёрдыми. Это как пытаться высосать рыбный сэндвич через трубочку.
— И не думай, что у меня истерика, — сказала Лула. — У меня не бывает истерик. Ты меня когда-нибудь видела в истерике? Это перенос. Я читала об этом в журнале. Это когда ты расстраиваешься из-за одной вещи, хотя на самом деле расстроена из-за другой. И это отличается от истерики. А даже если бы это и была истерика, которой у меня нет, я бы имела полное право. Этого парня застрелили прямо перед тобой. Если бы ты сдвинулась на дюйм влево, тебе бы, наверное, отстрелили ухо. И он мёртв. Посмотри на него. Он мёртв! Ненавижу мертвецов.
Я поморщилась.
— Хорошо, что это не истерика.
— Ещё бы, чёрт возьми, — сказала Лула.
Бело-синяя машина полиции Трентона резко затормозила с мигалками. Через секунду подъехала ещё одна. Карл Костанза сидел на пассажирском сиденье второй машины. Увидев меня, он закатил глаза и потянулся к рации. Звонит Джо, подумала я.
Его напарник, Большой Пёс, подошёл вразвалочку.
— Срань господня, — сказал Большой Пёс, увидев Хауи. — Обалдеть. — Он посмотрел на меня и скривился. — Ты его застрелила?
— Нет!
— Мне надо валить отсюда, — сказала Лула. — От копов и мертвецов у меня понос. Кто захочет со мной поговорить, пусть пишет письма. Я всё равно ничего не видела. Брала дополнительный соус для наггетсов. Ты ведь не дашь мне ключи от машины? — спросила она. — Чувствую, перенос снова накатывает. Мне нужен пончик. Успокоиться.
Костанза оттеснял людей, натягивая ленту ограждения. Приехала скорая, за ней машина оперов в штатском и развалюха Морелли. Морелли подбежал ко мне.
— Ты в порядке?
— Более-менее. Немного трясёт.
— Дырок от пуль нет?
— Во мне нет. Хауи повезло меньше.
Морелли посмотрел на Хауи.
— Это не ты его пристрелила? Скажи мне, что не ты.
— Я не стреляла. Я даже никогда не ношу пистолет!
Морелли опустил взгляд на мою талию.
— Мне кажется, сейчас ты при оружии.
Блин. Я забыла про пистолет.
— Ну, я почти никогда не ношу пистолет, — сказала я, изо всех сил стараясь разгладить выпуклость под футболкой. Я огляделась, чтобы проверить, заметил ли кто-нибудь ещё. — Может, мне стоит избавиться от пушки, — сказала я Морелли. — Могут быть проблемы.
— Кроме скрытого ношения без разрешения?
— Он может быть не зарегистрирован.
— Дай угадаю. Рейнджер дал тебе пистолет.
Морелли уставился себе под ноги и покачал головой. Он пробормотал что-то неразборчивое, возможно, по-итальянски. Я открыла рот, чтобы заговорить, но он поднял руку.
— Ничего не говори, — сказал он. — Я тут изо всех сил сдерживаюсь. Заметь, я не ору из-за того, что ты не только работаешь с Рейнджером, но ещё и хватило ума взять у него ствол.
Я терпеливо ждала. Когда Морелли бормочет по-итальянски, лучше дать ему остыть.
— Ладно, — сказал он. — Поступим так. Мы пойдём к моей машине. Ты сядешь, вытащишь пистолет из своих чёртовых штанов и сунешь его под переднее сиденье. А потом расскажешь мне, что случилось.
Через час я всё ещё сидела в машине, ожидая, пока Морелли закончит осмотр места, когда зазвонил мой мобильный. Мама.
— Я слышала, ты в кого-то стреляла, — сказала она. — Ты должна прекратить стрелять в людей. Дочь Элейн Минарди ни в кого не стреляет. Дочь Люсиль Райс ни в кого не стреляет. Почему именно у меня должна быть дочь, которая стреляет в людей?
— Я ни в кого не стреляла.
— Тогда приходи к ужину.
— Конечно.
— Это было слишком легко, — сказала мама. — Что-то не так. О господи, ты правда в кого-то стреляла, да?
— Я ни в кого не стреляла! — крикнула я и отключилась.
Морелли открыл водительскую дверь и протиснулся за руль.
— Мама?
Я обмякла в кресле.
— Этот день становится слишком длинным. Я сказала маме, что приду на ужин.
— Давай пройдёмся по этому ещё раз, — сказал Морелли.
— Один из коллег Сингха сказал мне, что Сингх пытался позвонить Хауи за день до исчезновения. Я только что допрашивала Хауи, и он отрицал, что знает Сингха. Я почти уверена, что он лгал. И когда я сказала ему, что Сингх пропал, могла бы поклясться, что он испытал облегчение. Он закончил разговор словами, что американцы сумасшедшие. Встал, чтобы зайти внутрь, и поп-поп... он мёртв.
— Всего два выстрела.
— Это всё, что я слышала.
— Что-нибудь ещё?
— Не для протокола?
— О боже, — сказал Джо. — Ненавижу, когда разговор с тобой так начинается.
— Этим утром я случайно забрела в квартиру Хауи.
— Я не хочу этого слышать, — сказал Морелли. — Они пойдут в квартиру Хауи, снимут отпечатки, и там всё будет в твоих пальчиках.
Я закусила губу. Неудачное время. Кто же знал, что Хауи убьют?
Морелли вопросительно поднял брови.
— Ну?
— Квартира чистая, — сказала я. — Никаких признаков, что Сингх там был. Никакого дневника с описанием тайных дел. Никаких наспех нацарапанных записок, что кто-то хочет его смерти. Ни наркотиков. Ни оружия.
— Это могла быть случайная стрельба, — сказал Морелли. — Район не самый лучший.
— Оказался не в том месте не в то время.
— Ага.
Ни на секунду никто из нас в это не поверил. В глубине души я знала, что смерть Хауи связана с Сингхом и со мной. То, что его убили в моём присутствии, не предвещало ничего хорошего.
Глаза Морелли смягчились, и он провёл кончиком пальца по моей челюсти.
— Ты точно в порядке?
— Да. Я в норме.
И я была... вроде как. Руки перестали трястись, и боль в груди утихала. Но я знала, что где-то в голове прячутся грустные мысли о Хауи. Грусть поползёт наружу, и я запихну её обратно в извилины, забитые мозговым мусором. Я твёрдо верю в пользу отрицания.
  
Гнев, страсть и страх выплёскиваются из меня в реальном времени. Грусть я берегу до тех пор, пока острота не притупится. Однажды, месяца через три, я буду идти по ряду с хлопьями в супермаркете и разрыдаюсь из-за Хауи — человека, которого я даже не знала, ради всего святого. Буду стоять перед коробками с хлопьями, сморкаться и моргать, прогоняя слёзы, чтобы никто не понял, что я эмоциональная идиотка.