Словно мы злодеи

– Рен – сестра – пытается урезонить Ричарда, но он ее «отшвыривает». Слова Фэрроу. Когда я его спросил, что это значит, он замолк. Вот я и думаю, не пустил ли Ричард в ход кулаки, раз никто из них за ним не пошел. Как бы то ни было, Фэрроу остается с сестрой, а Ричард скрывается в лесу.
Лицо Колборна помрачнело, густые брови нависли над глазами.
– Никто его больше не видит, пока на следующее утро Александр Васс – тоже с четвертого, последний – не спускается на причал покурить и не находит его в воде. Итого, у нас примерно три часа, когда мы не знаем, где Ричард был и что делал.
  
Они оба помолчали, глядя в узкое окно. День снаружи заливало жесткое белое солнце, никак не смягчавшее пронизывающий холод.
– А эксперт что говорит? – спросил Уолтон.
– Ну, сильный удар по голове, но она не может сказать, чем именно. Изначально мы предположили, что он и был причиной смерти.
Уолтон наморщил лоб.
– А что, нет?
– Нет.
Колборн тяжело выдохнул, его плечи чуть опустились.
– Он был жив, когда упал в воду. Жив, но или без сознания, или слишком оглушен, чтобы перевернуться. Что бы это ни было, оно его ударило прямо в лицо, травма серьезная, но не смертельная.
– А от чего он тогда умер?
– Утонул, – ответил Колборн. – В каком-то смысле. Захлебнулся собственной кровью.
Я отвернулся от двери, прислонился к стене. Голова у меня кружилась, пульс бился слабо и далеко, и я подумал, каково это: воздуха все меньше, жизнь утекает в воду вокруг тебя, а твоя кровь, густая, как разлившаяся нефть, заползает во все пустоты, пока не поднимается к глазам и весь мир не делается алым. Удушье. Отказ всех систем. Провал в темноту.
Из соседней комнаты донесся резкий, внятный голос Колборна:
– Не складывается. Что-то мы упускаем.
– Бутылку от виски нашли?
– В лесу, примерно в четверти мили от причала. Думали, может, его бутылкой и ударили, но она целая. Пустая, целая, крови нет, отпечатки только его. Так что он, черт возьми, делал с трех утра до шести?
– Это время смерти?
– Точнее эксперт определить не смогла.
Они какое-то время помолчали. Я не смел шелохнуться в своем укрытии.
– Что думаешь? – в конце концов спросил Уолтон.
Колборн негромко раздраженно хмыкнул. Я потихоньку подался вперед, пока снова его не увидел; он качал головой, прикусив язык.
– Молодежь эта, – сказал он. – Четвертый курс. Не верю я им.
– Почему?
– Они же, мать их, актеры, – ответил Колборн. – Могут врать, как дышат, а как поймешь?
– Ох ты ж.
Они опять замолчали.
Потом Уолтон спросил:
– Что будем делать?
– Последим. Подождем, пока кто-нибудь не расколется. – Он обвел взглядом пустую столовую. – Вшестером в этой норе, рядом никого? Долго ждать не придется.
Полы заскрипели – они пошли в кухню.
– Ставлю на сестру, – сказал Уолтон.
– Может, и так, – ответил Колборн. – Посмотрим.
– Куда сейчас?
– Хочу дойти до того места, где нашли бутылку, посмотрю, может, пойму, как Ричард оттуда попал на причал.
– Ладно, а потом?
– Не знаю. Зависит от того, найдем ли мы что.
Уолтон что-то ответил, но его голос уже настолько отдалился, что я не расслышал. Шаркнув, за ними с глухим стуком закрылась дверь. Я сполз на пол, у меня обмякли ноги, словно в них не было костей. Огромная тень Ричарда встала у меня в мозгу, и если бы я мог говорить, то сказал бы ему:
– Был у тебя досуг в свой смертный час / Разглядывать, что скрыто в глубине?
На что он в моем воображении ответил:
– Казалось, был; я часто порывался / Дух испустить, но все поток ревнивый / Не позволял душе моей уйти, / Чтоб отыскать пустой просторный воздух.
– И ты от этой муки не проснулся? [58] – спросил я.
Он наконец бросил Шекспира и просто сказал:
– Нет.
  
Сцена 12
 
Первый день занятий прошел удивительно тихо. Рен не появилась, а Мередит приехала в понедельник так поздно, что никто из нас ее не видел, и ей разрешили поспать во вторник. Поскольку пришли только мальчики и Филиппа, преподаватели просто рассказали, что нас ждет в коротком семестре между Днем благодарения и Рождеством: «Ромео и Джульетта», начало занятий фехтованием и отрывки к семестровым экзаменам.
Вечер застал нас в библиотеке Замка (которую я накануне усиленно приводил в порядок). На столах громоздились ручки, карандаши, маркеры, блокноты и винные бокалы. В камине полыхал огонь, озарявший всю комнату, но холод он прогнал не полностью. Мы с Филиппой сидели с ногами на диване, лицом друг к другу, укрывшись толстым шерстяным одеялом. У меня уже час назад начали слипаться глаза, и я наконец позволил им закрыться. Наверное, я бы уснул, если бы не постоянное движение левой ступни Филиппы, качавшейся возле моей ноги, когда Филиппа писала.
Слова нового отрывка катались у меня между ушей, бессвязные и беспорядочные, еще не выстроенные в ряд и не затверженные на память. Мне дали нечто на удивление мощное – пламенную речь Филиппа Бастарда перед боем, из «Короля Иоанна»:
 
 
Величества, послушайте меня:
 
На время подружитесь и совместно
 
Острейшие направьте злодеянья
 
На этот город – а его разрушим,
 
Идите друг на друга в свой черед
 
И режьте всех, пусть черт их поберет [59].
 
 
Сел я, когда раздался голосок:
– Привет. Прошу прощения за опоздание.
– Рен! – Джеймс взлетел из кресла.
Она стояла в дверях, глаза у нее были сонные и усталые, на плече висела дорожная сумка.
– Мы думали, ты не вернешься, – сказал Александр, нехорошо глянув в коридор, в сторону комнаты Мередит.
– Я вас достала? – спросила Рен, пока Джеймс снимал у нее с плеча сумку и ставил ее на пол.
– Нет, конечно. Как ты? – Филиппа поднялась, заранее раскинув руки.
Рен вплыла в объятия и крепко обхватила Филиппу за талию.
– Уже лучше.
Я следом за Филиппой поднялся с дивана и, на мгновение исполнившись глупой нежности, обнял их обеих.
– И нам.
Александр фыркнул.
– Нет, серьезно? – сказал он. – Обнимашки? Мы теперь это практикуем?
– Заткнись, – сказала Рен, прижимаясь щекой к плечу Филиппы. – Не надо все портить.
– Хорошо.
В следующую секунду длинные обезьяньи руки Александра сжали всех нас, а потом подключился и Джеймс. Мы потеряли равновесие, качнулись, попавшая в западню Рен хохотала в сердце нашего живого узла. Этот звук сотряс нас всех, прошел насквозь, от тела к телу, текуче, как дуновение теплого воздуха.
– Это что еще такое?
Я взглянул поверх голов в сторону коридора.
– Мередит.
Она стояла в дверях, босиком, чисто умытая, в легинсах и длинной футболке, которая, я был почти уверен, когда-то принадлежала Ричарду. Волосы у нее были всклокочены, взгляд затуманенный и бестолковый. Я с аэропорта ее не видел, и у меня немножко сбилось дыхание.
Мы расцепились, кучка распалась, каждый отступил на полшага, и из середины показалась Рен. Суровое лицо Мередит смягчилось.
– Рен.
– Я.
Она слабо улыбнулась.
Мередит заморгала, неверными ногами вошла в комнату и воткнулась в Рен. Они обнимались, хохотали, норовя упасть – мы с Филиппой едва успели их поймать, пока они не сшибли кофейный столик.
  
Когда мы все снова стояли на ногах, чувствуя, как горят ушибленные локти и отдавленные ноги, Мередит отпустила Рен и сказала:
– Ты как раз вовремя. Утешься. Тебе всегда мы рады [60].