Словно мы злодеи

 
 
Или давай разнимем драку вместе.
 
 
Колин:
 
 
Клинок в руках, а говорит о мире!
 
Я ненавижу это слово так же,
 
Как пекло ада, как Монтекки, всех,
 
И первого тебя: деремся, трус!
 
 
Колин бросился на меня, и мы сшиблись, как пара бойцовских петухов. Мы делали выпады и парировали их, пока четыре девочки не ринулись в драку под крики сотен смотревших на это студентов в масках. Колин в одно мгновение повалил меня и потянулся к моему горлу, но я знал, что Эскал прибудет вовремя, чтобы предотвратить мое удушение. Он – вернее, она – появился на верхней ступени лестницы на балкон с ошеломляющим царственным великолепием.
  
– Бунтовщики, спокойствия враги, / Пятнающие сталь соседской кровью… Они не слышат?
Но мы, напротив, мгновенно прекратили потасовку. Колин отпустил меня, я перекатился и поднялся на колени, глядя вверх на Мередит в немом изумлении. Она выглядела таким же князем, каким был бы любой из парней: густые рыжие волосы убраны в длинную косу, красивые ноги спрятаны в кожаные сапоги, лицо затенено белой маской, мерцавшей, точно ее окунули в звездную пыль. Длинный, до пола, плащ мел за ней ступени, пока она спускалась по лестнице.
Мередит:
 
 
Эй, вы, люди, звери,
 
Что гасят пламя ярости зловредной
 
Фонтанами багряными из вен,
 
Под страхом пытки из кровавых рук
 
Оружие больное бросьте наземь
 
И слушайте, что скажет в гневе князь!
 
 
Мы послушно побросали кинжалы.
Мередит:
 
 
Три схватки, порожденные словами,
 
Мир наших улиц трижды нарушали,
 
И граждане почтенные Вероны
 
Разоблачались из одежд приличных,
 
Чтоб алебарду старую поднять
 
Рукою старой, омертвевшей в мире,
 
И злобу, вас мертвящую, унять.
 
 
Она медленно прошла между нами, высоко подняв голову. Колин отступил и поклонился. Я и девочки преклонили колено. Мередит взглянула на меня сверху вниз, подняла затянутой в перчатку рукой мой подбородок.
– Кто впредь на наших улицах дерзнет / Нарушить мир, за то заплатит жизнью. – Она развернулась на месте, подол ее плаща хлестнул меня по лицу. – На этом всё покамест, разойдитесь.
Девочки и Колин, склонившись, стали собирать разбросанное оружие и сорванные части костюмов. Но князь потерял терпение.
– Под страхом смерти, повторяю, прочь!
Мы разбежались прочь из центра зала, который взорвался аплодисментами, пока Мередит возвращалась по лестнице на балкон. Я задержался у края толпы, глядя, как она ставит ноги на ступени, пока она не удалилась, потом повернулся к ближайшему участнику маскарада – парнишке, которого я не узнал; сквозь прорези маски были видны только карие глаза.
– А где Ромео? – и другому зрителю: – Видели его? / Я рад, что столкновенья избежал он.
Именно в это мгновение Ромео вышел из двери в восточной стене, одетый в голубое и серебряное; его маска мягко изгибалась к вискам. Он казался почти мифологическим персонажем, Ганимедом, пойманным в дивный момент юности, – уже не мальчик, еще не мужчина. Я знал, что им будет Джеймс, догадывался, но от этого впечатление не ослабевало.
– Глядите, вот он, – сказал я стоявшей ближе всех девочке, понизив голос.
Меня снова охватила странная собственническая гордость. Все в зале смотрели на Джеймса – как можно было не смотреть? – но я был единственным, кто его по-настоящему знал, до кончиков пальцев.
– Вот он идет. Побудьте в стороне: / Надеюсь, что откроется он мне! / Брат, с добрым утром!
Джеймс поднял взгляд, посмотрел точно на меня. Казалось, он был удивлен, что видит именно меня, хотя я понятия не имел почему. Разве я не был всегда его правой рукой, его товарищем? Банко, Бенволио или Оливер – разницы никакой.
Мы немножко поспорили о его несчастной любви, просто игра, начинавшаяся всякий раз, как я заступал ему дорогу, когда он пытался уйти, чтобы уклониться от моих расспросов. Он охотно соглашался играть, пока в конце концов не сказал тверже:
 
 
– Прощай, кузен.
 
 
– Постой! – сказал я. – И я с тобой; / Расставшись так со мной, меня обидишь.
 
 
– Тс-с… нет меня! Где ты Ромео видишь? / Я потерял себя, Ромео нет.
 
 
Он развернулся, чтобы идти, и я бросился снова преградить ему дорогу. Мое желание удержать его в какой-то момент превзошло актерскую мотивацию и линию персонажа. Я отчаянно хотел, чтобы он остался, охваченный несуразной мыслью, что, если он уйдет, я его безвозвратно потеряю.
– Нет, не шутя, скажи: кого ты любишь? – сказал я, выискивая в той части его лица, которую мог видеть, проблеск ответного чувства.
Джеймс:
 
 
Вели больному сделать завещанье —
 
Как будет больно это пожеланье!
 
Серьезно, брат, я в женщину влюблен.
 
 
На мгновение я забыл свою следующую реплику. Мы смотрели друг на друга, и толпа вокруг нас растворилась, обернувшись неясной тенью и декорацией. Вздрогнув, я вспомнил текст, но не тот.
– Меня послушай, – сказал я, перескочив несколько строк. – Думать брось о ней.
Джеймс быстро заморгал под маской, потом отступил назад, отстранился от меня и продолжил. Я стоял неподвижно, наблюдая, как он ходит вокруг: его слова, шаги, жесты – все было исполнено тревоги.
Вышел слуга с новостями о грядущем празднике у Капулетти. Мы посудачили, построили планы, посговаривались, пока наконец не явилась третья маска – Александр.
Первую реплику он подал с края стола, где сидел с пуншем, приобняв двоих ближайших зрительниц – одна безудержно хихикала под маской, вторая отодвинулась от Александра в явном ужасе.
– Нет, милый мой, ты должен танцевать.
Он соскользнул со стола так плавно, будто состоял из жидкости, и приблизился своей размашистой кошачьей походкой. Оттолкнул меня локтем, обошел вокруг Джеймса, держась к нему почти вплотную, останавливаясь, чтобы разглядеть его под всеми интересными углами. Они перебрасывались словами и остротами, легко, ни к чему не обязывающе, пока Джеймс не произнес:
– Любовь нежна? Она груба, жестока / И яростна, и колет как терновник.
Александр издал мурлычущий смех и ухватил Джеймса спереди за дублет.
Александр:
 
 
Любовь груба, так будь с любовью груб!
 
Коли за то, что колет, и осилишь.
 
Футляр мне дайте, чтоб лицо убрать:
 
Личина на личину.
 
 
Их маски столкнулись лбами, Александр так крепко держал Джеймса, что я услышал, как тот кряхтит от боли. Я направился было к ним, но стоило мне шевельнуться, как Александр пихнул Джеймса назад, точно мне в объятия.
  
Александр:
 
 
Что мне в том,
 
Что глаз досужий различит уродство?
 
Вот лоб насупленный, пусть он краснеет.