Словно мы злодеи

– Лира будет играть Фредерик?
– Камило – Олбени? – сказал я. – Что за черт?
– Это не все, – отозвалась Мередит, борясь с шарфом. – Читайте до конца, это полное безумие.
Мы снова склонили головы, на этот раз осторожнее. Фредерик и Камило шли первыми, за ними четвертый курс, потом третьекурсники, и второкурсники последними.
Распределение на «Короля Лира» следующее:
Король Лир – Фредерик Тисдейл
  
Олбени – Камило Варела
Корделия – Рен Стерлинг
Регана – Филиппа Коста
Гонерилья – Мередит Дарденн
Эдмунд – Джеймс Фэрроу
Эдгар – Оливер Маркс
Шут – Александр Васс
Корнуолл – Колин Хайленд
Я бросил читать после Колина и уставился на Мередит с открытым ртом.
– Да что ж они такое творят?
– Хз, – ответила она, продолжая возиться с шарфом, который запутался у нее в волосах. Я машинально вскинул руку помочь, но стукнулся запястьем о столешницу снизу и передумал. – Как будто перетасовали всех парней, а потом решили, что девушек трогать – слишком большой напряг.
Филиппа: Александр обалдеет.
Я: Если на то пошло, я – обалдел.
Мередит: Оливер, честное слово, ты себя ведешь, как будто тебе одолжение сделали. Ты вообще-то это заслужил.
Ее лицо скрылось – она сдалась и, бросив распутывать шарф, стала снимать его через голову. Филиппа взглянула на меня, подняла брови. Я мог бы списать тающее тепло в животе на сидр, но моя кружка давно была пуста.
Мередит вынырнула и швырнула провинившийся шарф поверх вещей Филиппы.
– Тут только вы двое? – спросила она.
– Какое-то время был я один, – ответил я. – Где все?
– Рен после прослушивания вернулась в Замок и сразу легла, – сказала Мередит. – Надо понимать, не хочет довести себя до очередного «приступа», – так мы стали называть обморок Рен во время монолога леди Анны.
Что с ней было, никто, похоже, так и не понял. «Нервное истощение», так это описал врач из Бродуотера, но диагноз Александра, «комплекс вины», казался более правдоподобным.
– А что Джеймс? – спросила Филиппа.
– Сидел на моем прослушивании, но его совсем накрыло, – сказала Мередит. – Психует. Ну ты знаешь. – Это было обращено ко мне, хотя я вообще-то ничего такого не знал. – Я его спросила, придет ли он в бар, и он сказал: нет, хочет прогуляться.
Брови Филиппы поднялись еще выше – так высоко, что почти исчезли в волосах.
– В такую погоду?
– Вот и я говорю. А он сказал, что ему нужно проветрить голову и ему все равно, что там в распределении; завтра утром будет то же самое.
Я перевел взгляд с Мередит на Филиппу и медленно произнес:
– Ладно. А где тогда Александр?
Филиппа: С Колином, наверное.
Я: Но… откуда ты знаешь?
Мередит: Да это вроде все знают.
Я: Он сказал, что никто!
Филиппа: Да ладно. Единственный, кто думает, что никто не знает, это Колин.
Я покачал головой, осмотрел переполненный зал.
Я: А чего мы вообще притворяемся, что тут можно что-то от кого-то утаить?
Мередит: Школа искусств, прошу любить и жаловать. Как говорит Гвендолин: «Когда входите в театр, кое-что нужно оставить за порогом: достоинство, скромность и личное пространство».
Филиппа: Я думала, достоинство, скромность и личную гордость.
Я: Мне она говорила про достоинство, скромность и сомнения в себе.
Мы все замолчали, потом Филиппа сказала:
– Что ж, это многое объясняет.
– Ты думаешь, у нее по три разных наименования для каждого студента? – спросил я.
– Наверное, – ответила Мередит. – Меня просто удивляет, что она считает самой большой моей проблемой личное пространство.
– Может, она хотела подготовить тебя к тому, что тебя будут раздевать глазами, лапать и разве что не насиловать в каждом нашем спектакле? – спросила Филиппа.
– Ха-ха, я – сексуальный объект, очень смешно. – Мередит закатила глаза. – Вот честное слово, могла бы просто в стриптизерши пойти.
Филиппа фыркнула в кружку и сказала:
– Всем нужен запасной план.
– Ага, – ответила Мередит. – Ты всегда можешь поменять пол, окончательно стать мальчиком и называть себя Филипп.
Они надулись друг на друга, и я, попытавшись разрядить обстановку, произнес:
– Надо понимать, мой план Б – экзистенциальный кризис.
– Не так плохо, – сказала Филиппа. – Можешь просто сыграть Гамлета.
Мы выпили еще шесть кружек сидра на троих, безрезультатно дожидаясь кого-нибудь из наших. Раньше распределение никогда не вызывало настолько мало интереса. Мы пили, болтали и вяло смеялись, но невозможно было не думать о том, что у всех поменялись приоритеты. Рен теперь слишком хрупка, чтобы пройти привычный путь от КОФИЯ до бара. Джеймс слишком не в себе. Александр занят другим. Блажь, которой повиновалось руководство Деллакера, тоже невозможно было постичь. С чего они вдруг нарушили полувековой бойкот на «Лира» и воткнули к нам Фредерика и Камило? Надевая в конце вечера куртку и перчатки, я говорил себе, что они просто пытаются закрыть дыру, оставшуюся на месте Ричарда. Но другой неотвязный голос в глубине головы спрашивал, нет ли для этого менее очевидных мотивов. Возможно ли, что они, как и Колборн, нам не доверяют? Может быть, Фредерик и Камило были не просто нашими товарищами по постановочной группе и преподавателями. Может быть, они наконец-то начали понимать, какая опасность нам угрожала.
  
Сцена 3
 
Когда мы совершили первую вылазку в трагическую трясину «Короля Лира», прояснилось немногое. Однако кое-что мне стало болезненно ясно: мы серьезно недооценивали всю огромность отсутствия Ричарда. Он был чем-то бо́льшим, чем пустая комната, свободное кресло в библиотеке, стул за столом в кафетерии, где он сидел, как призрак Банко, невидимый для всех, кроме нас. Мне часто казалось, что я вижу его краем глаза, мимолетную тень, ускользающую из вида за углом. Ночами он снова и снова возвращался в мои сны – как партнер по этюдам или молчаливый спутник в баре, – превращая самые будничные сюжеты во что-то темное и зловещее. Я был не единственной жертвой этих ночных мучений; Джеймс начал бормотать и ворочаться во сне, а в те ночи, когда мы с Мередит спали вместе, я иногда просыпался и обнаруживал, что она дрожит. Дважды нас будили крики и плач из комнаты Рен. После смерти он по-прежнему продолжал гнобить нас, великан, оставивший по себе не столько пустое место, сколько черную дыру, огромное давящее ничто, пожиравшее понемногу само обустройство нашей жизни.
Но когда мы с опаской входили в самый короткий месяц календаря, это обустройство легло большей частью на мои плечи.
Помимо учебы, репетиций и домашних заданий, моим основным занятием стала уборка в Замке. Расписания я не придерживался, оно зависело от того, когда у меня выдавался свободный час, а в доме больше никого не было. Такие совпадения случались редко, с большими перерывами, и мне приходилось пользоваться возможностью, едва она представлялась, независимо от того, насколько я устал. На второй день февраля я стоял на четвереньках в библиотеке, наконец-то делая то, что откладывал неделями, – тщательно вычищал камин.
Остатки нескольких поленьев лежали на решетке, как груда почерневших костей. Я осторожно поднял их, опасаясь, что они рассыплются, измазав ковер сажей, и одно за другим сложил в бумажный мешок, который припас как раз для этой цели. Несмотря на упорный зимний холод, с меня лило, со лба падали в камин крупные соленые капли. Надежно убрав поленья в мешок, я взял совок и щетку и принялся за груду пепла, который горой скопился у задней стены дымохода. Выметая пепел, я бормотал про себя текст Эдгара:
  
 
 
Один страдаешь – мучается ум
 
В неволе несчастливых горьких дум:
 
Но муку одолеет он, когда
 
С товарищем разделена беда [67].