Словно мы злодеи

Рен ткнула пальцем в дальнюю часть комнаты:
– Это что там?
Пол под кроватью был усеян пузырьками от таблеток и пластиковыми пакетиками, задвинутыми поглубже, так что их было едва видно за низко свисавшим углом одеяла. С некоторых были оторваны аптечные ярлыки, остались только белые бумажные лохмотья.
Джеймс опустился рядом с Александром на колени, сжал его запястье, ища пульс. Колин оторвал его голову от пола – и с губ Александра сорвался какой-то звучок.
  
– Живой, – сказал я. – Он, наверное, просто…
Голос у Джеймса был тонкий и напряженный:
– Заткнись на секунду, я не могу…
Филиппа появилась у нас за спиной, в дверях комнаты.
– Что происходит?
Александр что-то пробормотал, и Колин склонился к его лицу.
– Не знаю, – сказал я. – Наверное, чем-то передознулся.
– О господи. Что? А на чем он сидел, кто-нибудь знает?
– Пульс у него совсем неровный, – быстро и тихо произнес Джеймс. – Его в больницу надо. Кто-нибудь, идите вниз, звоните в скорую. И, кто-нибудь, соберите всю эту дрянь.
Он кивнул в сторону пузырьков под кроватью.
Колин, баюкавший мокрую от пота голову Александра на коленях, побледнел.
– Нельзя же это все отправить в больницу – ты хочешь, чтобы его исключили?
– А ты предпочтешь, чтобы он умер? – огрызнулся Джеймс.
Колин не успел ответить, тело Александра свело судорогой, зубы сжались, мышцы задергались.
– Делаем, как он сказал, – распорядилась Мередит. – Кто-нибудь, быстро к телефону.
Она присела рядом с Джеймсом и стала выгребать пузырьки из-под кровати. Александр застонал, заскреб рукой по полу. Колин схватил его руку, крепко стиснул, слегка качнулся вперед. Рен забилась в угол и сжалась там, обхватив себя руками; казалось, ее тошнит. Мой желудок пытался выйти через рот.
Филиппа ухватила меня за руку.
– Оливер, можешь…
– Да, я пошел, присмотри за Рен.
Я выскочил из комнаты и помчался вниз по лестнице на негнущихся, не слушающихся меня ногах. Сорвал трубку и набрал 911.
Ответили. Женский голос. Равнодушный. Деловой.
– Девять-один-один, что у вас случилось?
– Я в Замке на территории школы Деллакера, и нам срочно нужна скорая.
– Какого рода происшествие? – такая спокойная, такая холодная. Я боролся с желанием заорать на нее: «Срочно! Вам это что-нибудь говорит?» – Какая-то передозировка, не знаю. Присылайте помощь, быстро.
Я уронил трубку, дал ей выпасть из моей руки, рывком натянуть провод и закачаться на нем, как повешенный на веревке. Я слушал жестяной голос в телефоне, далекие звуки отчаяния и волнения наверху и думал только одно: почему? Почему наркотики, почему передоз, что он наделал что наделал что наделал что наделал? Обратно наверх я пойти не мог, но и на месте стоять не мог, меня ужасало то, что я могу сказать, когда полиция и парамедики начнут задавать вопросы. Я оставил трубку висеть и распахнул дверь, не взяв ни куртку, ни шарф, ни перчатки – ничего.
Идя по дорожке, где гравий, как мелкие льдинки, колол мне ноги сквозь носки, я набрал скорости. Когда я ступил на землю – покрытую грязным одеялом лежалого снега и сосновых иголок, – то уже бежал во всю мочь. Сердце тяжело колотилось на холоде, кровь ломилась по венам, грохотала и шумела в ушах, пока плотину в пазухах не прорвало и кровь снова не полила у меня из носа. Я бежал напрямик через лес, ветки и шипы рвали мне лицо, руки и ноги, но я их едва чувствовал, мелкие уколы боли терялись в рычании и реве паники. Я свернул с тропы, углубляясь в лес, так глубоко, что не знал, смогу ли найти дорогу обратно, настолько глубоко, чтобы меня никто не услышал. Когда мне показалось, что у меня сейчас лопнет сердце или легкие, я упал на четвереньки на заледенелые листья и стал выть на деревья, пока у меня не оборвалось что-то в горле.
  
Сцена 9
 
Утром во вторник нас было на занятиях всего четверо: Джеймс, Филиппа, Мередит и я. Александр еще не вернулся из реанимации в Бродуотерской больнице – хотя был стабилен, по крайней мере нам так сказали. Нас всех по одному выдергивали в понедельник с занятий, чтобы провести психологическое освидетельствование. Школьный психолог и врач из Бродуотера по очереди задавали назойливые вопросы о нас, о других, о нашей общей истории злоупотребления веществами. (Уходили мы, снабженные брошюрами об опасности употребления наркотиков, и нам строго напоминали, что посещение грядущего семинара о вреде алкоголя обязательно.) Помимо обычных проблем – стресса и переутомления, – и у Джеймса, и у Рен, насколько я понял из того, что подслушал у дверей кабинета Холиншеда по дороге в туалет, наличествовали признаки посттравматического стрессового расстройства. Рен взяла освобождение от занятий еще на день, чтобы отдохнуть, но, когда я предложил Джеймсу тоже так сделать, он сказал:
– Если я на целый день запрусь один в Замке, то с ума сойду.
Я не стал с ним спорить, но оказалось, что в Пятой студии у него дела шли не лучше.
– Что ж, – сказала Гвендолин, как только мы расселись. – Я не думаю, что сегодня кто-то готов к новому материалу, и к тому же вас слишком мало. Завтра мы это занятие повторим.
Она сочла верным проработать проблемные сцены «Лира», на тщательный разбор которых на репетициях не хватало времени.
Мы с Джеймсом час наблюдали, как Гвендолин впивается когтями в Мередит и Филиппу, ища искорки подлинного сестринского соперничества, чтобы раздуть из них пламя для сцены. Работа была не из легких; Мередит едва знала своих братьев, а Филиппа говорила, что у нее никого нет. (Я до сих пор не знаю, правда ли это.) Гвендолин вывела меня из ступора, спросив о моих сестрах: не та тема, на которую мне тогда – да и вообще когда-либо – хотелось поговорить. Она едва не проболталась, что я – новый уборщик в Замке, и милосердно перешла к другому предмету. Загрузив девочек до закипания мозгов, она дала нам пять минут перерыва и велела Джеймсу и Мередит прийти готовыми ко второй сцене четвертого акта.
Когда мы вернулись, Гвендолин предварила работу над сценой лекцией по поводу того, как уныло они выступили на прошлой неделе.
– Нет, ну правда, – сказала она. – Это одна из самых страстных сцен в пьесе между двумя самыми сильными героями. Ставки высоки, как никогда, так что я не хочу, чтобы у меня складывалось ощущение, что я наблюдаю за неудачным съемом в баре.
Мередит и Джеймс слушали молча и, когда Гвендолин закончила, разошлись по местам, даже не взглянув друг на друга. (С тех пор как Джеймс сломал мне нос, отношение Мередит к нему превратилось из прохладного в ледяное, и это, без сомнения, вносило вклад в то, что на сцене между ними полностью отсутствовала химия.)
Филиппа подала им реплику – не свою, но Гвендолин не было никакого дела, – и они пошли по мизансцене так деревянно, что меня перекосило. Текст они подавали плоско; касались друг друга принужденно и неловко. Филиппа, сидевшая рядом со мной, смотрела, как рушится сцена, с мрачным, болезненным выражением лица, как будто ее пытали.
– Стоп, стоп, стоп, – сказала Гвендолин, замахав Джеймсу и Мередит. – Стоп.
Они благодарно отдалились друг от друга, как однополярные магниты. Мередит сложила руки на груди; Джеймс угрюмо уставился в пол. Гвендолин посмотрела на них обоих по очереди и сказала:
– Да что с вами двоими такое?
Мередит заледенела. Джеймс это почувствовал и тоже напрягся, не глядя на нее. Гвендолин уперлась руками в бока и стала внимательно их рассматривать.
  
– Я доберусь до сути, в чем бы она ни была, – сказала она, – но сперва давайте обсудим сцену. Что здесь происходит? Мередит?
– Гонерилье нужна помощь Эдмунда, поэтому она его подкупает единственным известным ей способом.
Голос у нее был такой, как будто ей это все смертельно надоело.
– Конечно, – сказала Гвендолин. – Прекрасный ответ, если у тебя парализовано все, что ниже шеи. Джеймс? Давай послушаем тебя. Что происходит с Эдмундом?