Словно мы злодеи

Я взлетел по лестнице, едва не сбросив студента философского через перила, так стремился убежать подальше от Пятой студии. Уронил книгу, но не стал за ней возвращаться – кто-нибудь поднимет; на обложке написано мое имя. Добравшись до галереи, я распахнул дверь без стука, закрыл ее за собой и прислонился к ней спиной. Под шиной на носу начало собираться желание чихнуть, и какое-то время я не смел дышать, боясь, что будет невыносимо больно.
  
– Оливер? – Фредерик выглянул из-за доски с тряпкой для мела в руке.
– Да, – сказал я, выдохнув сразу все. – Простите, я просто… хотел побыть в тишине.
– Понимаю. Может быть, присядешь, а я налью чаю?
Я кивнул, так отчаянно стараясь не чихнуть, что в глазах у меня стояли слезы, и прошел через комнату к окну. Снаружи все было безрадостным и серым, озеро тускло, без блеска лежало под тонким льдом. Отсюда, издали и с высоты, оно казалось затуманенным зеркалом, и я представил, как Бог тянется вниз, протереть стекло рукавом.
– Мед? – спросил Фредерик. – Лимон?
– Да, пожалуйста, – сказал я; мысли мои были далеко от языка.
В мозгу у меня переплетались и боролись Джеймс и Мередит. Под волосами и между лопаток выступил пот. Я хотел распахнуть окно, дать холодному порыву зимнего ветра притупить струившуюся по мне лихорадку, заморозить меня насквозь, чтобы ничего не чувствовать.
Фредерик принес мне чашку с блюдцем, и я глотнул чая. Он обжег мне язык и нёбо, я не почувствовал вкуса, даже резкой кислоты лимона. Фредерик смотрел на меня в некотором смущении. Я попытался ему улыбнуться, но вышла скорее гримаса, судя по тому, что он постучал себя пальцем по носу и спросил:
– Как он?
– Зудит, – сказал я.
Ответ на уровне коленного рефлекса, но достаточно честный.
Поначалу лицо Фредерика ничего не выражало, потом он рассмеялся.
– Ты, Оливер, – сказал он, – воистину неукротим.
Моя улыбка треснула, как штукатурка.
Он зашаркал обратно к буфету, чтобы продолжить разливать чай. Я сжал кулаки так туго, как только мог, борясь с желанием закричать или, возможно, разразиться наконец тем диким смехом, хотя горло у меня по-прежнему болело и саднило после той ночи, когда у Александра случилась передозировка.
С опозданием прозвенел звонок, и я взглянул на Фредерика, который смотрел на золотые часики у себя на запястье.
– Все остальные задерживаются? – спросил он.
– Я не знаю, – голос у меня был сдавленный, неустойчивый. – Александр в больнице, Рен вернется завтра, но…
– Остальные?
– Не знаю, – повторил я, не в силах сдержать прилив паники. – Все были на занятиях у Гвендолин.
Небольшая рациональная часть моего мозга выплюнула список причин, по которым они могли опаздывать. Скорее всего, были выбиты из колеи последним занятием. Устали. Плохо себя чувствовали. ПТСР.
Фредерик выглянул в коридор, сперва посмотрел в одну сторону, потом в другую, как ребенок, готовящийся перейти улицу. Я взял чашку, надеясь, что чай меня успокоит, но она выскользнула из дрожащей руки. Обжигающе горячая жидкость плеснула мне на кожу – я взвыл от боли, а фарфор вдребезги разбился об пол.
Фредерик пришел в движение быстрее, чем когда-либо на моей памяти, вздрогнув и развернувшись на пороге.
– Оливер, – произнес он с удивлением, почти с упреком.
– Простите! – сказал я. – Простите, она выскользнула, и я…
– Оливер, – повторил Фредерик, закрывая дверь. – Чашка меня не волнует.
Он взял на буфете салфетку, принес мне. Я обсушил руки, как мог, потому что они страшно тряслись; дышал я странно и коротко, словно икая, заглатывал полный меловой пыли воздух, будто он может кончиться. Фредерик опустился в кресло, где обычно сидел Джеймс.
– Пожалуйста, посмотри на меня, Оливер, – сказал он строго, но мягко. Я поднял глаза. – Так. А теперь скажи мне, что случилось.
– Все… – Я покачал головой, разрывая салфетку на кусочки обваренными саднящими пальцами. – Мы разваливаемся.
К тому времени я уже знал, какой будет история. Наша маленькая драма стремительно неслась к кульминационному слому. Что дальше, когда мы достигнем обрыва?
Сперва расплата. Потом падение.
  
Акт 5
   
Пролог
 
На подъем с первого этажа в Башню уходит десятилетие. Я взбираюсь по лестнице медленно, как висельник на эшафот, а Колборн, то и дело останавливаясь, идет следом. Здешний запах – старое дерево и старые книги, слегка присыпанные пылью, – мне бесконечно знаком, хотя я не замечал его десять лет назад, когда жил здесь. Дверь чуть приоткрыта, словно один из нас, двадцати-с-чем-то-летних, не захлопнул ее, торопясь в театр, в Пятую студию, в «Свинскую голову», куда угодно. На мгновение я задумываюсь, не ждет ли меня за ней Джеймс.
Я толкаю дверь, и она медленно открывается – она заржавела не так сильно, как я. Пустая комната зияет, глядя на меня, когда я перешагиваю порог, готовясь к тому, что боль воспоминаний ударит меня, как молния. Вместо нее я слышу только слабый шепот, вздох, похожий на легчайший бриз по ту сторону оконного стекла. Я отваживаюсь пойти дальше.
Здесь все еще живут студенты, по крайней мере ощущение такое. На книжных полках лежит слой пыли глубиной в несколько недель, не лет. С кроватей все снято, они выглядят голыми и скелетоподобными. Моя. Джеймса. Я касаюсь одного из столбиков его кровати; деревянная спираль, гладкая, как стекло. Я выдыхаю – я не заметил, что задержал дыхание. Это просто комната.
Окно между моим шкафом и кроватью Джеймса – узкое, как амбразура, – прищурившись, смотрит на озеро. Если вытянуть шею, я увижу конец причала, выступающий над летней изумрудной водой. Я думаю (впервые, как ни странно), что было бы, если бы я наблюдал за случившимся отсюда, если бы не провел ночь после вечеринки в честь «Цезаря» этажом ниже, в комнате Мередит? Слишком темно было, говорю я себе. Ничего бы я не увидел.
– Тут вы жили? – Колборн стоит у меня за спиной, глядя в потолок, в далекую центральную точку, где сходятся все балки, как спицы колеса. – Ты и Фэрроу?
– Да, Джеймс и я.
Взгляд Колборна медленно опускается и упирается мне в лицо. Он качает головой.
– Вы двое. Никогда не понимал.
– И мы тоже. Так было легче.
Он пару мгновений выбирает слова.
– Кем вы были друг другу? – наконец спрашивает он.
Звучит грубо, но он просто раздражен тем, что не может лучше сформулировать вопрос.
– Много кем. Друзьями, братьями, соучастниками. – У него темнеет лицо, но я не обращаю внимания и продолжаю: – Джеймс был всем, чем я отчаянно хотел быть и никогда не мог: талантливый, умный, общительный. Единственный ребенок в семье, которая ценила искусство выше логики, а страсть выше мира и покоя. Я вцепился в него, как репей, со дня знакомства, надеясь, что часть его блеска перейдет на меня.
– А он? – спрашивает Колборн. – Что его интересовало в тебе?
– Неужели так трудно поверить, что я могу кому-то просто нравиться, Джо?
– Вовсе нет. Я тебе много раз говорил, что ты мне нравишься абсолютно против моей воли.
– Да, – сухо отзываюсь я, – и мне от этого неизменно тепло и уютно.
Он хмыкает.
– Можешь не отвечать на вопрос, но я его не сниму.
– Хорошо. Это, конечно, догадки, но, по-моему, Джеймсу я нравился по причинам, противоположным тем, по которым нравился мне он. Все говорили, что я «милый», но на самом деле имели в виду «наивный». Я был наивным, впечатлительным и шокирующе заурядным. Но достаточно умным, чтобы от него не отставать, и он мне это позволял.
  
Колборн смотрит на меня подозрительно и оценивающе.
– И больше ничего не было?
– Конечно, было, – отвечаю я. – Мы четыре года были неразлучны. Это не объяснишь за пару минут.
Он хмурится, сует руки в карманы. Мои глаза автоматически ищут на его бедре золотистый блеск полицейского значка, пока я не вспоминаю, что он сменил работу. Я снова смотрю ему в лицо. Он не столько постарел, сколько полинял, как старая собака.