Словно мы злодеи
Его бессвязные слова эхом отдавались в комнате. Актерский бред, сказал я себе. Метод, затронутый безумием. Смысла в нем нет. Я поднес бутылку к губам. Водка обожгла мне язык, но я выпил ее одним противным глотком. В горле собралась водянистая слюна, как будто меня самого сейчас стошнит.
Я торопливо задул свечи, потом, сжимая в руке бутылку, пошел вниз; я твердо решил найти Джеймса. Выведу его на воздух взбодриться, и буду там держать, пока он не протрезвеет настолько, чтобы в его словах появился смысл.
У подножья лестницы я едва не врезался в Филиппу.
– Я как раз собиралась наверх за водкой, – сказала она. – Господи, ты что, в одного все это выпил?
Я покачал головой:
– Джеймс. Где он?
– Боже, я не знаю. Вышел через кухню с минуту назад.
– Ясно, – сказал я.
Она ухватила меня за рукав, едва я собрался ее обойти.
– Оливер, что случилось?
– Не знаю. Джеймс почти слетел с резьбы. Я пойду посмотрю, может, получится его отыскать и понять, какого черта он творит. А ты присмотри за остальными.
– Да, – сказала она. – Да, конечно.
Я сунул бутылку ей в руку.
– Спрячь, – сказал я. – С Джеймсом мы явно опоздали и, возможно, с Мередит тоже, но постарайся, если сможешь, не дать напиться Рен и Александру. У меня нехорошее ощущение по поводу этой ночи.
– Хорошо, – ответила она. – Эй. Береги себя.
– От чего?
– От Джеймса. – Она пожала плечами. – Сам сказал, он не в себе. Просто… не забывай, что было в прошлый раз.
Я уставился на нее, потом понял, что она имеет в виду мой сломанный нос.
– Да, – сказал я. – Спасибо, Пип.
Я обогнул ее, дошел по коридору до кухни. Там тусовались только третьекурсники, в основном с театрального. Когда я вошел, они замолчали и обернулись ко мне. Колина среди них не было, так что я обратился ко всем сразу, повысив голос, чтобы меня было слышно сквозь музыку в соседней комнате:
– Джеймса никто не видел?
Девять из десяти покачали головой, но последняя показала на дверь и сказала:
– Туда пошел. В туалет, судя по лицу.
– Спасибо.
Я кивнул ей и направился туда, куда она указала. В прихожей было темно и пусто. О входную дверь бился ветер, в окне над дверью дребезжали стекла. Дверь туалета была закрыта, но из-под нее сочился свет, и я открыл ее, не постучав.
Зрелище оказалось еще более странным и пугающим, чем в библиотеке. Джеймс навис над раковиной, всей тяжестью опираясь на кулаки; костяшки правого были рассечены и кровоточили. Огромная фрактальная трещина тянулась ломаными линиями из одного угла зеркала в другой, а длинный черный след на столешнице вел к щеточке туши, лежавшей отдельно. Патрончик от нее скатился на пол, он блестел у плинтуса, вспыхивал фиолетовым металлом. Тушь Мередит.
– Джеймс, какого черта, – сказал я, ощущая покалывание вдоль хребта. Он дернул головой, словно не слышал, как открылась дверь, не знал, что я вошел. – Это ты зеркало разбил?
Он взглянул на зеркало, потом на меня.
– К несчастью.
– Я не знаю, что происходит, но ты должен со мной поговорить, – сказал я, отвлекаясь на стук пульса в ушах и не совпадавшие с ним глухие басы, ухавшие за стеной – настойчивые, не знающие преграды. – Я просто хочу помочь. Позволь мне помочь, хорошо?
У него дрожали губы, он закусил нижнюю, но руки у него тоже тряслись, как будто не выдерживали его веса. Из-за трещины его лицо в зеркале раскололось на четыре части. Он покачал головой:
– Нет.
– Да ладно. Мне можно сказать. Даже если все плохо, даже если все очень плохо. Мы придумаем, как все исправить. – Я осознал, что умоляю, и тяжело сглотнул. – Джеймс, пожалуйста.
– Нет.
Он попытался меня оттолкнуть и выйти, но я преградил ему дорогу.
– Отпусти меня!
– Джеймс, погоди…
Он бросился на меня всем весом, пьяно и тяжело. Я одной рукой уперся в дверь, второй поймал его за плечи. Почувствовав мою руку, он толкнулся сильнее, и я прижал его к себе, чтобы не дать отбросить меня в сторону или уронить нас обоих на пол.
– Отпусти меня! – сказал он глухо, в сгиб моего локтя.
Он еще пару секунд побрыкался, но я держал его неожиданно крепко, его руки были зажаты между нами, ладонями он бестолково упирался мне в грудь. Внезапно он показался мне таким маленьким. Как легко я мог бы его одолеть.
– Нет, пока ты со мной не поговоришь.
У меня напряглось горло, я боялся, что расплачусь, пока не понял, что Джеймс уже плачет, даже всхлипывает, тяжело и неловко хватая воздух, отчего его плечи под моей рукой трясутся и дергаются. Мы качались в каком-то неожиданном подобии объятия, пока он не поднял голову и его лицо не оказалось слишком близко к моему. Он вывернулся, спотыкаясь, вышел в прихожую и с детской сердитой обидой сказал:
– Не ходи за мной, Оливер.
Но я пошел за ним, слепо, глупо, как во сне, когда какая-то огромная таинственная сила заставляет двигаться вперед. Я потерял его в толпе, танцевавшей в гостиной, в туманных неясных огнях, синих и фиолетовых, среди электрических теней, головокружительно двигавшихся от стены к стене. Пробираясь между танцующими, я искал в людском мареве лицо Джеймса. Заметил, как он вышел в кухню, и пошел за ним следом, едва не упав, так спешил его догнать.
К третьекурсникам присоединились Рен, Колин, Александр и Филиппа. Джеймс обернулся через плечо, увидел меня, сгреб Рен за руку и потащил ее прочь.
– Джеймс! – пискнула она, семеня за ним. – Что ты…
Он уже тащил ее из кухни к лестнице.
– Стой! – сказал я, но он меня перебил.
– Рен, пойдем со мной в постель, пожалуйста.
Она замерла на месте, и мы застыли, глядя на нее. Но она видела только Джеймса. Ее губы беззвучно шевельнулись, потом она, заикнувшись, произнесла:
– Да.
Он взглянул поверх ее головы на меня с каким-то странным горьким и мстительным выражением, но это длилось лишь долю секунды. Потом он ушел, утащив ее за собой. Не веря своим глазам, я шагнул следом, но Александр поймал меня за плечо.
– Оливер, нет, – сказал он. – Не в этот раз.
Он, Филиппа и я стояли, глядя друг на друга, а примолкшие третьекурсники смотрели на нас. За нашей спиной, ни о чем не ведая, грохотала музыка, снаружи ревел ветер. Я, оцепенев, застыл посреди комнаты, смятение не давало мне ни заговорить, ни пошевелиться. Ни для начала заметить, что Мередит исчезла.
Сцена 3
Я проснулся один в комнате Филиппы. После того как Джеймс увел Рен в Башню, я провел ночь, блуждая по Замку в тумане, гадая, куда делась Мередит, и волнуясь намного больше, чем мог кому-нибудь рассказать. К тому времени, как дом опустел и все улеглись, я пришел к тревожному выводу, что она не вернется. В половине третьего я постучался к Филиппе. Она открыла, на ней была огромная фланелевая рубашка и шерстяные носки, натянутые до середины лодыжек.
– Я не могу пойти в Башню, – сказал я ей. – Мередит пропала. Не хочу спать один.
Я наконец-то понял это чувство.
Она распахнула дверь, уложила меня, подоткнула одеяло и калачиком свернулась рядом, не сказав ни слова. Когда я задрожал, она подвинулась ближе, закинула руку мне на бок и заснула, уткнувшись подбородком мне в плечо. Я слушал ее дыхание, чувствовал, как ее сердце стучит мне в спину, и мне удалось себя обмануть, понадеяться на то, что, когда мы проснемся, все, возможно, вернется к нормальной жизни. Но была ли у нас нормальная жизнь, чтобы к ней вернуться?
Утром в доме не было ни души. Я не знал, куда они разошлись, но вернуться они, скорее всего, рассчитывали в вымытый и вычищенный Замок, откуда будут убраны все следы вечеринки. Мне, как наркотик, нужна была возможность отвлечься, чем-то занять и утомить мозг, не дать ему заплутать в воспоминаниях о прошлой ночи. Так что я несколько часов провел на четвереньках, голова у меня кружилась от запаха отбеливателя, руки я, отскребая все вокруг, ободрал. Мне казалось, что Замок толком не убирали годами, и я набросился на грязь, скопившуюся в бороздках между половицами, одержимый мыслью, что я сумею вычистить дом, крестить его, смыть его грехи и дать ему новую жизнь.
