Словно мы злодеи

– Почему бы вам с Оливером просто не признать, что вы голубая парочка, и не оставить моих девочек в покое?
Я смотрел на него, горло у меня сжималось, по мне медленно расползался холодным потом страх.
– И я сказал, – продолжал Джеймс, опять своим голосом: – «Не знаю, кто тебя убедил в обратном, но Мередит ты не хозяин, и ты уж точно не хозяин Рен. Допивайся до смерти, если хочешь. Я ухожу». А он меня не пустил.
  
– То есть как?
– Он хотел подраться. Не хотел меня отпускать без драки. Я попытался его обойти, но он меня сгреб и швырнул в дверь лодочного сарая. Она непрочная, там все старое, так что я просто упал внутрь, свалился на кучу барахла, которая там лежит. Он опять на меня бросился, и я просто схватил то, что попалось под руку, а это оказался багор.
Он замолчал, прижал ладонь к глазам, словно хотел стереть это воспоминание. У него тряслись губы. Он весь трясся.
– И что потом? – Я не хотел спрашивать, не хотел знать, не хотел слышать больше ни слова.
– А потом он засмеялся, – слабо сказал из-под ладони Джеймс. Я почти услышал этот звук, низкий, грозный смех Ричарда, звенящий в темноте. – Он засмеялся и сказал: давай, красавчик, давай, маленький принц, слабо тебе. И снова меня толкнул. Толкал меня до самого края мостков, повторяя: «Слабо тебе, слабо, не сможешь». Я оглянулся, а там уже вода, и я думал только о том, что было на Хэллоуин, и кто ему на этот раз помешает меня утопить? А он не затыкался, так и повторял, ты не сможешь, слабо тебе, слабо, и я… – Его рука соскользнула, прикрыла рот, глаза расширились от ужаса, словно он только сейчас понял, что натворил. – Я не хотел, – тихо застонал он из-под руки. – Не хотел. Но мне было так страшно, и я так злился.
Я увидел, как оно могло произойти. Удар наотмашь и наобум. Болезненный рывок отдачи. Неожиданные горячие брызги крови в лицо. Ричард в замедленной съемке валится в воду. Тошнотворный всплеск и еще более тошнотворная тишина.
– Оливер, я думал, он умер, – сказал он так тихо, что я едва его расслышал. – Клянусь, я думал, он уже мертв. И я не знал, что делать, я просто… побежал. По-моему, я на минуту спятил. Я побежал обратно в лес и мог бы бегать всю ночь, если бы не налетел на Филиппу.
Я оцепенел, пораженно замер в неподвижности.
– Ты – что?
Он рассеянно кивнул, словно толком не помнил, что было дальше.
– Наверное, она заволновалась, что я не вернулся, и вышла меня искать, и я просто на нее налетел. Чудо, что я ее не поранил, я так и держал в руке этот сраный багор – не знаю, что меня заставило его унести.
– Она знала, – сказал я, только это кружилось на повторе у меня в голове. – Она знала?
– Она вела себя так спокойно, как будто ждала этого. Даже не стала ни о чем спрашивать, просто завела меня в дом и наверх, не знаю как. Меня так трясло, что ей пришлось меня раздевать, но как только она ушла, чтобы сжечь все, на чем была кровь, я просто принялся блевать и не мог остановиться, пока…
Он резко замолчал и сделал в мою сторону странный жест, словно я должен был закончить предложение.
– О господи, – сказал я. – Я.
Не до конца проснувшийся, неодетый. Он. Сжавшийся с колотящимся сердцем на полу.
– Ты мне не сказал. – Я этого не понимал, пока не произнес, и это одно было хуже всего остального. – Почему ты мне не сказал?
– Я не хотел, чтобы ты знал, – ответил он. Сделал еще шаг ко мне, и на этот раз я не отступил. – Филиппа – может, она сумасшедшая, не знаю, ее ничем не пробьешь, – но ты? Оливер, ты…
Голос подвел Джеймса, и за его отсутствием он снова сделал жест в мою сторону, но эту мысль я за него закончить не мог.
– Я что, Джеймс? Не понимаю.
Он опустил руку и снова беспомощно, безнадежно пожал плечами:
– Я никогда не хотел, чтобы ты смотрел на меня как сейчас.
Наверное, на лице у меня был и ужас, но не по той причине, о которой думал он. Я смотрел на него в холодном свете луны, такого хрупкого, маленького и напуганного, и тысяча вопросов, которые с Рождества толпились вокруг меня всякий раз, как я на него смотрел, таяла, плавилась и уменьшалась, пока не остался только один.
– Оливер?
– Да? – сказал я, этим единственным словом принимая сразу все.
Я не помнил, когда он начал плакать, но у него на щеках блестели слезы. Он смотрел на меня с недоверием и растерянностью.
– Все хорошо, – сказал я себе в той же степени, что и ему. Оглянулся на КОФИЙ и как-то успокоился, снова услышав в голове Гамлета: Все дело в готовности. – Все будет хорошо, – повторил я, хотя едва ли когда-нибудь был в чем-то уверен меньше. – Мы со всем разберемся, а теперь нам надо возвращаться.
Я понятия не имел, что значило это «все» или какой смысл вкладывал в него Джеймс.
– Нам надо возвращаться и вести себя как ни в чем не бывало. Сегодня надо продержаться, а потом будем беспокоиться. Хорошо?
Что-то – облегчение ли, надежда – наконец согрело его лицо.
– Ты что…
– Да, – сказал я, дав единственный возможный ответ на все, что ему могло захотеться узнать. – Идем.
Я повернулся в сторону КОФИЯ. Джеймс схватил меня за руку.
– Оливер, – произнес он вопросительно.
– Все хорошо, – повторил я. – Потом. Мы со всем разберемся.
Он кивнул, опустил глаза, но я почувствовал, как его пальцы крепче вцепились в мою руку.
– Идем.
Мы побежали обратно в театр, проскользнули в боковую дверь и разделились, когда я пошел в кулисы, а он в другую сторону, к туалету, смыть с лица все следы переживаний. На краткое мгновение я всерьез задумался о том, возможно ли еще какое-то «хорошо» или что-то подобное. Но так разбивает сердце трагедия вроде нашей или «Короля Лира» – заставляя тебя верить, что финал еще может оказаться счастливым, до последней минуты.
  
Сцена 6
 
Вторая половина спектакля безудержно летела вперед. Я был безумен и не в себе, как и положено Тому из Бедлама, но Фредерик и Глостер, видимо, уловили перемену, потому что к концу четвертого акта оба подозрительно на меня посматривали. Пятый акт начался с того, что Джеймс отдавал распоряжения войскам. Он говорил с несомненной настойчивой спешкой – наверное, ему так же, как мне, не терпелось доиграть спектакль, уединиться со мной в Башне и решить, что делать дальше. Он отрывисто поговорил с Рен, словно не видя ее, и к Фредерику отнесся с тем же холодным безразличием. Пришел Камило в сопровождении Филиппы и Мередит – которая выглядела такой виноватой, что я поверил: она на самом деле могла кого-то отравить. Я таился в тени у задника, дожидаясь своего выхода и финала.
Филиппе быстро стало нехорошо, она ухватилась за руку Камило, чтобы устоять.
Филиппа: Так дурно мне, так дурно!
Мередит (в сторону): Если нет, я впредь не верю снадобьям.
Джеймс (Камило, бросая перчатку):
 
 
Вот мой ответ. Кто в мире ни назвал бы
 
Меня предателем – он подло лжет.
 
 
Он возвысил голос, чтобы вызвать меня из укрытия. Кликнули герольдов, пропели трубы; Филиппа упала, и ее унесла со сцены стайка второкурсников.
Герольд (читает): «Если кто из людей благородного рода и звания, находящихся при войске, утверждает, что Эдмунд, называющий себя графом Глостером, повинен во многих злодействах и изменах, пусть выйдет, тот готов отстоять себя в бою».
  
Я вдохнул сквозь шарф, повязанный поверх носа и рта, чтобы меня не узнали, и вышел, положив руку на рукоять меча.
Я:
 
 
Утратил имя я;
 
Его измены зубы обглодали.
 
Но благороден я, как мой противник,
 
Которого пришел я одолеть.