Тридцать восемь квадратов (СИ)

Тишина.
— Папа? — тихо спросила Ева. — Это правда?
Маша замерла у двери, затаив дыхание. Сердце колотилось так громко, что казалось, его слышно во всем доме.
— Я... — Саша запнулся. — Кира была моей первой любовью. Матерью моих детей. Когда она ушла, я думал, что никогда не переживу это. А потом появилась Маша, и я... я был благодарен. Она была спасением. Но я никогда не переставал думать о Кире. О том, что было бы, если бы она осталась.
  
Маша прижала руку ко рту, сдерживая всхлип.
— Боже, — выдохнул Никита. — Ты использовал Машу. Все эти годы.
— Нет! — Саша вскочил, судя по звуку. — Нет, я не... я заботился о ней. Любил по-своему.
— По-своему, — повторила Ева тихо. — Но не так, как маму.
— Она не ваша мать, — вдруг вмешалась Кира, и в ее голосе прозвучала твердость. — Простите, но это факт. Я ваша мать. И как бы много Маша ни делала для вас, она не заменит кровь.
— Заткнись, — оборвал ее Никита. — Просто заткнись.
— Никита! — одернул его Саша.
— Нет, пап, хватит! — Никита, судя по звукам, прошелся по комнате. — Ты позволяешь ей говорить такое? Той, которая бросила нас пятнадцать лет назад? А Маша... Маша была здесь. Каждый день. Она вытирала нам носы, готовила обеды, проверяла уроки. Она сидела с Никой в больнице, когда у той была пневмония, три недели не уходила. Помнишь? Нет, не помнишь, потому что был на работе. А Маша была там.
— Никит... — начала Ника, но брат не дал ей договорить.
— И ты, — он повернулся к сестре. — Ты помнишь, как впервые Маша отвела тебя в школу? Как ты плакала, потому что боялась, что она не придет за тобой, как... как мама тогда. Но Маша пришла. Раньше всех родителей. Стояла у ворот и ждала. И так каждый день первые две недели.
Ника всхлипнула.
— Я помню.
— А ты, Ева, — Никита не останавливался. — Ты помнишь выпускной в девятом классе? Когда тот урод Димка бросил тебя прямо перед танцем? Маша тогда нашла тебя в туалете, привела в порядок, обняла. А потом пошла и наорала на Димку так, что он неделю обходил тебя стороной.
Ева тихо плакала.
— Я помню. Я все помню. Но она... но мама...
— Она не мама! — выкрикнул Никита. — Мама — это та, кто рядом. Кто не бросает. Кто любит не потому, что родила, а потому что выбирает любить каждый день.
— Хватит, — тихо сказал Саша. — Никит, хватит.
— Нет, не хватит, — Никита прошел к отцу, и Маша представила, как они стоят лицом к лицу. — Ты сделал выбор, пап. Ты выбрал Киру. И я не могу тебя остановить. Но знай — ты теряешь лучшее, что было в твоей жизни. И когда Кира снова уйдет, потому что устанет от этого дома, от ответственности, от нас — а она уйдет, я уверен — не жди, что Маша вернется. Она слишком хороша для того, чтобы быть запасным вариантом.
— Никит, — прошептала Кира. — Я не уйду. Я обещаю...
— Твои обещания ничего не стоят, — оборвал ее Никита. — Ты уже обещала пятнадцать лет назад. Быть матерью. Быть женой. Быть здесь. И где ты была?
Он развернулся и вышел из гостиной. Маша быстро отступила от двери, но он все равно увидел ее, когда поднимался по лестнице. Остановился, посмотрел.
— Ты слышала?
Она кивнула.
— Прости. Не хотел, чтобы ты это слышала. Особенно слова отца.
— Ничего, — Маша провела рукой по лицу. — Я и так знала. Просто не хотела себе признаваться.
Никита подошел, обнял ее снова — крепко, по-сыновьи.
— Мы справимся, — прошептал он. — Ты справишься. Ты сильная. Сильнее, чем думаешь.
Маша хотела ответить, но не смогла. Просто кивнула, прижавшись к его плечу.
Внизу снова зазвучали голоса — Саша что-то объяснял девочкам, Кира плакала. Маша закрыла глаза, слушая этот хор чужих эмоций, чужой боли.
Завтра она уйдет из этого дома.
Из дома, который никогда не был ее домом.
И начнет жизнь заново.
Если еще помнит, как это делается.
  
Глава 7. Однокомнатная
 
Квартира встретила Машу запахом детской присыпки и кислого молока. Алина открыла дверь с малышкой на руках, и на ее лице было написано столько вины, что Маша невольно улыбнулась — впервые за два дня.
— Маша, простите, — Алина посторонилась, пропуская ее внутрь. — Мы еще не все собрали. Никита обещал вечером приехать с машиной, заберем остальное. Я хотела прибраться, но Алиска всю ночь не спала, зубы режутся, и я...
— Все нормально, Алин, — Маша поставила чемодан у входа. — Не переживай.
Квартира выглядела обжитой — детский манеж в углу гостиной, которая служила и спальней, игрушки на полу, сушилка с детскими вещами на балконе. Маша купила эту однушку после развода с первым мужем — тридцать восемь квадратов панельной девятиэтажки. Тогда это казалось началом новой жизни. Своим пространством. Свободой.
Теперь это снова было началом. Только вот свободой уже не казалось.
— Я освобожу шкаф к вечеру, — продолжала Алина, покачивая хнычущую Алису. — И холодильник почти пустой, только детское питание и наши какие-то остатки. Никит сказал, что вы съездите завтра в магазин...
— Алина, — Маша подошла, положила руку ей на плечо. — Спасибо. Правда. Я знаю, как тяжело собираться с ребенком. Не торопитесь.
Алина кивнула, и глаза ее наполнились слезами.
— Это так несправедливо, — прошептала она. — То, что они делают. Никита ходил по комнате, материлась. Я никогда не видела его таким злым.
— Никита защищает меня, — Маша погладила Алису по головке, и малышка потянулась к ней ручками. — Но он не должен ссориться с отцом из-за меня.
— Должен, — твердо сказала Алина. — Потому что это правильно. Вы... вы были матерью для него. И для девочек. А они просто...
Она не договорила, но Маше и не нужно было слышать продолжение. Она и сама все знала.
Алина передала ей Алису — девочка сразу успокоилась, уткнувшись в Машино плечо — и пошла доделывать чемоданы. Маша осталась стоять посреди гостиной с ребенком на руках, оглядываясь по сторонам.
Здесь она жила когда-то. До Саши, до детей, до того дома на двести пятьдесят квадратов. Тогда ей было тридцать, она только устроилась в школу учителем, разменяла квартиру с первым мужем и думала, что жизнь закончена. Бесплодие казалось приговором. Развод — доказательством ее несостоятельности как женщины.
А потом на педагогическом совете она познакомилась с Сашей — он приходил обсуждать какой-то вопрос по школе сына. Растерянный, усталый, с синяками под глазами. Они разговорились после совещания, и он рассказал — жена ушла месяц назад, трое детей, не справляется один.
«Может, вы знаете няню?» — спросил он тогда. «Я могу помочь», — ответила Маша, не понимая еще, что делает.
Три месяца она приходила после работы — помогала с детьми, готовила ужин, убиралась. Никита был угрюмым, который не разговаривал с ней. Ева — упрямой, которая плакала и требовала маму. Ника — ангелочком, который цеплялся за Машину юбку и не отпускал.
А потом Саша предложил пожениться.
«Мне нужна помощь, — сказал он честно. — Я не справляюсь. И дети привязались к тебе. Я не обещаю любви, но обещаю уважение и благодарность».
Маша согласилась. Потому что думала — это ее шанс. Быть матерью. Иметь семью. Быть нужной.
Теперь она снова стояла в своей однокомнатной квартире, только уже не в тридцать лет, а в сорок пять. С теми же страхами, той же пустотой.
Только теперь она знала, что бесплодие — не самое страшное. Страшнее — вырастить чужих детей и остаться никем.
— Все, — Алина вышла из спальной зоны с двумя огромными сумками. — Я позвоню Никите, пусть приезжает пораньше. Мы заберем вещи, и вы... — она запнулась. — Вы сможете обустроиться.
Маша кивнула, передавая ей ребенка. Алина собрала Алису, сумки, коляску и вышла, бросив на прощание: «Если что нужно — звоните. Мы рядом».
  
Дверь закрылась, и Маша осталась одна.
Тридцать восемь квадратов.
Она прошла по квартире — кухня-ниша, совмещенный санузел, одна комната с балконом. На стенах — следы от детских ручек. На полу — пятна от пролитого сока. Пахло чужой жизнью.